Легко перевести назад стрелки часов, но вернуться во времени – невозможно. Чтобы прикоснуться к прошлому, нужно позволить себе окунуться в воспоминания, и история снова оживет.
– Дед, сапоги-то кирзовые тебе зачем? В городе болота нет, там асфальт.
– А, ну, не берём тогда…
Никита выкладывает старые кирзачи из мешка с дедовыми вещами. “Набрал же хлама…”, – беззлобно думает внук.
Деду девяносто лет. Держится молодцом. Только в последний год стал немножко чудить…
Прошлой весной вдруг взялся огород перекапывать, хотя там давно уже всё бурьяном поросло. Сорвал спину – врач из посёлка месяц ездил в деревню ставить деду уколы.
Летом взял да ушёл ночевать в поле, в стога. Его там наутро трактористы нашли. И как только не задавили!
А осенью отправился в лес по грибы и заплутал. Хорошо встретились добрые люди – довели до дому.
И ведь никогда он за грибами не ходил, даже в молодости! Он их вообще терпеть не может: “Нёшь грибы енти ваши – еда?! Тьху!” Бабушка ему даже суп отдельный всегда варила: всем грибной, а деду – его любимые кислые щи.
К зиме Никита весь извёлся, за деда переживая: мало ли что ему ещё в голову взбредёт? Чего доброго, на охоту отправится или подлёдной рыбалкой займётся. Ездил навещать старика так часто, как только мог.
А в конце февраля дед Евстигнеич упал. Пошёл почту забирать из ящика у калитки и завалился в сугроб, а встать уже не смог. Если б не соседка, баба Нюра, – замёрз бы насмерть.
После того случая Никита решил: всё, пора деда из деревни забирать.
В городе у Никиты небольшая квартира. Подруга, Таня, против дедова переезда возражать не стала.
Евстигнеич сидит на грубо сколоченной лавке возле своего дома, прямо под окном кухни.
Окно открыто, дед с внуком переговариваются коротко, по делу: что везти с собой в город, а что оставить здесь. “Покамест”, – уточняет дед, что на его языке означает “до поры до времени”.
Заколачивать ли окна? Никита считает – надо. А дед ворчит: “Зачем же енто?” Разве можно себе представить, что он, Евстигнеич, не вернётся в этот дом, который построил своими руками от фундамента и грубого сруба до последней черепицы.
Евстигнеич опускает глаза и смотрит на свои руки, оплетённые руслами вен под тонкой стариковской кожей, со скрюченными узловатыми пальцами и сухими шершавыми ладонями. И вспоминает, какими сильными были эти руки много лет назад, когда он только женился и решил построить дом для своей любимой Катюши…
– Ну всё, дед, пойдём в машину, – Никита укладывает последний тюк с вещами в багажник старенькой копейки.
– А часы-то положил?
– Какие часы?
– Так ходики с кукушкой.
– Они-то зачем? У нас их и повесить негде!
– Надо взять, – упрямится Евстигнеич.
Часы с кукушкой Никита помнит столько же, сколько себя. Как и когда они появились в доме Никита не знает – никогда не спрашивал. Кажется, они были там всегда: просто однажды выросли из стены на кухне и затикали.
В детстве Никита обожал тянуть за гирьку в виде шишки, чтобы завести ходики: «Тр-р-рык!»
Сейчас Никите возвращаться в старый дом не хочется. Там теперь не так, как в детстве.
Бабушки не стало семнадцать лет назад, Никите тогда было десять. А ещё через семь лет погибли родители, и они с дедом остались одни.
Дед никогда не сдавался, не падал духом, хоть и горевал, конечно, по жене, сыну и невестке. Он продолжал работать, плотничать, следить за огородом, даже кур держал. И о Никите заботился как мог.
Казалось, ничто не может сломить этого мужчину. Но время в один миг беспощадно обрушило на Евстигнеича старость, дряхлость, немощь.
– Поехали, дед. Часы в другой раз заберём, места в багажнике уже нет.
Евстигнеич вздыхает, тяжело поднимается с лавки, опираясь на палочку, и шаркает по дорожке к машине. Дойдя до калитки, оборачивается и замирает.
Никита смотрит на время: “Сейчас провозимся – будем два часа в пробке стоять на въезде в город”.
Но тревожить деда нельзя. Есть в позе Евстигнеича что-то пронзительное, такое, от чего хочется отвернуться и невозможно отвести глаз.
Весна в этом году ранняя. Деревенские дороги раскисли, от тепла и дождей превратившись в грязное месиво.
Калитка отворяется со скрипом.
“Хорошо, что окна не заколочены”, – проносится у Никиты в голове.
Он вдруг ясно представляет себе дедов дом с забитыми окнами, покосившимся крыльцом и осевшей крышей. От этой картины по спине ползут мурашки, внизу живота проворачивается колесо тоски.
Никита моргает и трясёт головой: видение исчезает. Дом стоит, такой же, как и год назад, только краска сильнее облупилась.
В сенях Никита разувается и проходит на кухню: светлую, просторную… На этой кухне в большой печи бабушка пекла каждую пятницу пироги, а дед чинил что-нибудь, сидя на лавке у окна. По вечерам все вместе пили чай и играли в карты.
