- Скажешь тоже - Грозный! Я лично, кроме госпиталя, ничего, считай, и не видел. А эти, - он показал на меня с Митяем, - если начнут чесать, ты слушай да не заслушивайся. Половина - вранье... Это как в половом вопросе. Спроси любого джигита, сколько у него было женщин, а число, которое назовет, смело дели на два. Это и будет правильный ответ.
Девицы захихикали. Потом Олечка лукаво поинтересовалась:
- А если он скажет "одна"?
Гогичаев озадаченно наморщил лоб.
- Одна? Хм...
Тут на выручку пришел Митяй: поманил девиц пальцем и шепнул им что-то на ушко. Девицы залились смехом.
- Гос-с-споди! - застонали за стенкой. - Да идите вы в тамбур!
- Сам иди в тамбур! - взревел Митяй, мгновенно распаляясь. Потом он повернулся к Гогичаеву и громко, чтобы весь вагон услышал, добавил: - Слышь, друг, поди-ка стукни этого умника, у тебя рука полегче будет.
- Но-но-но! - запротестовали за стенкой.
- Не "но-но", а "товарищ старший сержант"! - рявкнул Митяй в потолок. - Еще раз нонокнешь, я тя, гниду штатскую...
- Дмитрий, Дмитрий! - испуганно защебетали девицы.
Я тем временем незаметно ощупывал шрам. На ощупь он почти не чувствовался - кожа и кожа, только гладкая очень. Чем это меня - осколком или каким-нибудь снарядом? Скорее, осколком, снаряд бы ногу оторвал напрочь. Вместе с яйцами. А они, тьфу-тьфу, вроде на месте. И вроде функционируют... Странно все-таки. Буквально вчера истекал кровью, сознание терял. Теперь как ни в чем не бывало сижу меж двух девиц, заливаю шары и молча недоумеваю... Значит, Грозный. Значит, защитник Отечества. Интересно, сам я напросился или меня никто не спрашивал?..
- Ну, что ты лапаешь, бесстыдник! - воскликнул вдруг Гогичаев. - Гляди, Митяй, что творит, а?
Митяй глянул, хмыкнул и сказал успокоительно:
- На месте, на месте хозяйство. Бог даст - попользуешься. - Он похабно и недвусмысленно подмигнул девицам.
- И вообще, - добавил Гогичаев, - надень-ка штаны, а? Меня твои волосатые окорока с мыслей сбивают.
- А ты не смотри, - проворчал я, однако потянулся за штанами, висевшими на крючке у окна.
За окном, сквозь густой туман, медленно и практически бесшумно проплывал слева направо состав с желтыми нумерованными цистернами. Было совершенно непонятно - мы едем или цистерны.
- Вот! - сказал довольный Гогичаев, когда я экипировался по форме одежды номер два: тапки, штаны, майка. - Совсем на человека стал похож, а, Митяй?
Митяй только что опорожнил рюмку и, грохнув ею по столику, громогласно объявил:
- Анекдот!
Девицы, охотно вытянув шеи, приготовились смеяться в нужный момент.
- Едут, значит, в поезде поручик Ржевский и Наташа Ростова... - начал Митяй интимно.
- Вай! - с театральным испугом вскричал Гогичаев. - Какой Ржевский, какой Ростов?! Здесь девушки! Дай-ка лучше я, а? Едет, значит, русский по Военно-Грузинской дороге...
Когда стало ясно, что приключилось с русским на Военно-Грузинской дороге, смеялись не только девицы, но и кто-то за стенкой, а Митяй, состроив уязвленную мину, неистово допытывался:
- Нет, ты скажи, чем твой лучше моего? Чем он невинней Ржевского, а? Здесь же девушки, а?
Я с силой провел ладонью по глазам, причиняя себе боль. Издевательство, подумал я с ненавистью. Зубоскальство... Ну ничего...
- Ничего, - сказал я вслух и, все возвышая голос, несколько раз повторил: - Ничего. Ничего. Ничего...
Веселье сразу оборвалось. Все посмотрели на меня.
- Ташкент, - сказал Митяй встревоженно. - Что такое? Затмение на тебя нашло, что ли?
Я очумело вылупился на него.
- Затмение?.. Да, именно! Как это ты удачно подметил, Митяй. Затмение. Только не такое, когда тихо шифером шурша... а настоящее! Строгая периодичность! Интервалы! Какой на дворе год, не помнишь? Нет, нет, не говори, сам скажу. М-м-м, одна тысяча девятьсот девяносто шестой, правильно? Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом тысяча девятьсот девяносто шестой. Читал такую книжку? А я вот читал. Дальше там так: а от появления Кривомазова двадцать первый. Шутка. Так вот, были ли в этом году затмения? Не знаешь? А кто знает?.. Эй, народ! - закричал я на весь вагон. - Были в этом году затмения или нет?
Не на шутку обеспокоенные Митяй и Гогичаев схватили меня за запястья и силой усадили между собой. Я оказался зажатым с двух сторон, но говорить не перестал:
- Да и зачем волноваться? По большому счету волноваться-то бессмысленно. Контрпродуктивно волноваться, как говаривал товарищ полковник Боков, чтоб ему подавиться на ровном месте. Разве волнуемся мы, когда луна закрывает солнце? Конечно, раньше - да, волновались. И сооружали алтари, и устаивали жертвоприношения. А отдельные индивиды гордились даже, что вот, дескать, ведут меня на заклание, умилостивить самого-о... Но это же бред! И то, что со мной, - не болезнь и не наказание даже. То, что со мной, - процесс, силуэт, круглая тень на теле планеты. Всё! Разве можно бунтовать против таких вещей?
- Нельзя, нельзя, конечно, - ласково говорил Митяй, норовивший влить мне в глотку водки. - Зачем бунтовать?
