— Конечно. Только на билет надо долго копить.
— Хоть бы одним глазком посмотреть на такое счастье, — мечтательно произносит Зарема. — Когда совсем не стреляют…
Где-то дважды бабахает самоходка, ветер носит обрывки автоматных очередей.
8 января в городе шёл снег. Я помню его как сейчас. Мелкий, редкий, сухой, он летел наискось. В этот день я проснулся с тяжёлым сердцем. Слухи о предстоящем наступлении подтвердились. Сегодня нас бросали на штурм детской библиотеки.
Радист Лёня, принявший приказ, собирает нехитрое имущество. Заметно осунувшаяся Вика тоскливо ела сбережённый для неё сухарь, пила вскипячённую воду. Никакой другой еды в батальоне уже не оставалось.
У неё было больное ушко и последние два дня в зимнем Карфагене она страдала особенно сильно. Нашего дорогого, добрейшего военврача уже не было в живых. Помочь Вике делом никто не мог. Я рылся в медикаментах, но не рискнул ничего использовать кроме всем известного анальгина и компресса из подогретой водки.
В конце-концов, умирающий лейтенант, рвущийся невесть куда с лежанки в госпитальном помещении, пожертвовал девочке свой располосованный миномётными осколками бушлат. Сказал, едва шевеля губами на искажённом от боли лице:
— Дважды в этот бушлат уже ничего не попадёт. Пусть Вика носит.
Лейтенанту кололи промедол. Промедол его не брал, лейтенант редко впадал в забытье и не ушёл во сне. Перед смертью он был в сознании, продиктовал почтовый адрес родных и успел со всеми попрощаться.
Его бушлат сшили суровыми нитками, укоротили отрезанием полы и рукава, прикрыли бурые пятна заплатами, перешили пуговицы, приделали верёвочные завязки к воротнику. Так Вика получила дополнительную защиту от пронизывающего холода. Бушлат ей надевали перед улицей, поверх жалкой болоньевой куртки, в которой её бросила мама.
На мне висит батальонная документация. Я разбираю книги учёта, жгу в железной печке ставшие уже ненужными бумаги, оставляю только необходимый юридический минимум.
Всё-таки классный у нас был батальон… Хоть и недоукомплектованный, хоть изначально мы составляли полторы роты, но мы всё же назывались батальоном. Пробегаю глазами фамилии живых. Батальона уже почти нет. Осталось 18 человек. Из них — ни одного офицера, выбили всех снайперы. Скоро лето. Это так, просто вспомнил, что есть хорошие вещи в жизни.
Упаковав документы, преодолевая себя, скорее пошёл прочь из такого родного подвала, в котором можно было просидеть хоть всю войну, до самого награждения.
Прибежала встревоженная Зарема. Бледная, в сбившемся платке, бросилась мне на шею:
— Не ходи туда. Вас всех убьют. Даже близко не подойдёте. Наши ополченцы ночью гаубицу привезли для стрельбы прямой наводкой. Пожалуйста.
И снова я, сам того не желая, был с ней резок:
— Рано ты нас хоронишь. Мы ещё повоюем.
Снимаю и протягиваю Зареме смертный медальон с личным номером и личными данными, нацарапанными на оборотной стороне — Ф.И.О., год рождения, группа крови.
— Вот, возьми на память. Бог даст, после войны встретимся.
Что ещё я мог сделать? При самом плохом раскладе хоть нашим военным потом передаст. Ей здесь легче уцелеть. Всё-таки она девушка и никто не посмеет в неё стрелять.
Зарема сразу сникает, отворачивается. Ну вот, довёл до слёз бедную…
— Я поесть принесла. Как ты любишь.
Господи, как же я хотел остаться тогда с Заремой! Она удалилась совершенно растерянная, то и дело оглядываясь и что-то порываясь сказать. Мне становится неимоверно плохо. Я шатаюсь, расстёгиваю пуговицы, глубоко вдыхаю и выдыхаю горький карфагенский воздух, вытираю холодную испарину со лба.
Этот день, последний день моей войны в Карфагене, стал самым отвратительным днём в моей жизни. Если бы я только знал, что случится дальше. Я бы оставил батальон, а потом без колебаний пошёл бы под суд по обвинению в трусости и малодушии, в дезертирстве с хищением оружия, только бы уберечь Зарему. После нашей встречи девушку вздёрнули в её же собственном фруктовом саду. Безглазая, иссохшая, с обглоданными ногами Зарема висела там вплоть до 2-го февраля. Её сняли военнослужащие Внутренних войск, прибывшие зачищать сломленный после ожесточённых январских боёв Карфаген.
Моя любимая, моя самая-самая любимая Зарема! Она ведь даже не успела принарядиться тогда, когда спешила предупредить нас о подстерегающей опасности…
Всё время, пока идут сборы, Вика ходит за мной как привязанная. Она хорошо поела из зареминого узелка и немного повеселела. Бережно носит плоскую картонную куколку, самодельную, которую мы вчера вместе соорудили и разрисовали синей шариковой ручкой. Наконец я спохватываюсь и присаживаюсь перед ней на корточки.
— Что тебе привезти? Хочешь настоящую игрушку?
— Ничего не надо. Ты сам возвращайся, дядя Ильдар. Вы все возвращайтесь! Я спать не лягу, буду ждать.
— Спасибо, Вика.
Девочка некоторое время держит меня за рукав, не отпускает, на что-то решается. Потом шёпотом сообщает «страшную-престрашную» тайну-мечту:
— Скоро мама приедет и мне вкусный сок привезёт. Я тебе тоже дам попробовать.
