– Ну, этим, как его… летчиком. На самолете летал.
– А звание какое у него было?
Снова синие глаза кверху, где на небе Бог шустрым всегда напишет подсказку:
– Этот… сержант, – считал ее двоечник.
– Врешь ты все, Гринька Бычок, – с сожалением проговорил Заремба, успев ухватить за ворот задергавшегося на крючке паренька. – На самолетах летают только офицеры.
Гринька недоуменно глянул на подсказчика, но Бог на сей раз молча развел руками: надо иногда и свою голову на плечах иметь, откуда даже мне, Всевышнему, знать все армейские тонкости.
– Ты лучше опусти голову и скажи, откуда у тебя такие глаза синие? – поинтересовался подполковник земными делами Гриньки Бычка.
– А когда меня делали, мамка в небо смотрела, – охотно раскрыл родовой секрет мальчик, торопясь оставить скользкую тему.
– Много ты знаешь, как я посмотрю.
– Да кое-что знаю, – согласился со своей долей Гринька. Но на всякий случай втянул голову в плечи: лишние затрещины и подзатыльники – это тоже доля слишком шустрых.
Диалога хватило, чтобы дойти до вокзального кафе. Мальчик, памятуя о своем чеченском провале, приостановился, не веря в благородство случайных людей, но Заремба подтолкнул его к решетчатой арке:
– Хватай поднос и бери все, что хочется. Я сегодня добрый.
И все равно с недоверием, но потянулся Гринька к соблазнительно выставленным напоказ тарелкам с салатами. Стоявшая на раздаче повариха навалилась животом на стойку, высматривая, с кем идет подозрительный посетитель, и Заремба успокоил ее поднятой рукой – он мой. А мальчик, уверовав в счастье, больше не сдерживался, принявшись таскать у самого себя из салатов кусочки мяса, помидорные дольки. Приподнявшейся с места кассирше Заремба вынужден был тоже кивнуть: я плачу.
– Что здесь было? – указала она на пустые тарелки при расчете.
Гринька уже не помнил, что съел, и отвечать пришлось подполковнику:
– Ветчина и овощной. Нам бы еще три компота.
– Валь, компот остался? – поинтересовалась в пространство за собой кассирша.
– Разливаю, через минуту пусть подходят, – ответствовала из-за раздвижных гофрированных перегородок Валя.
– Быстрее занимай столик, – шепнул Заремба Гриньке, увидев освободившееся местечко в углу.
Так до конца и не поверив, что его не окликнут и не отберут добро, мальчик с вжатой в плечи головой, заранее виноватый, пошел в угол. Но когда подполковник поставил рядом свой поднос, половина тарелок оказалась пуста: Бычок продолжил начатое у стойки, а что не влезло в рот, распихивал по карманам.
– Не торопись, еще возьмем, – остановил мальчика подполковник.
Гринька внял замечанию, оставил в покое руки и хомяком пережевывал засунутое в рот.
– Заберите компот, – позвала кассир.
Оставив свой поднос неразобранным, Заремба вернулся к очереди. Выбрал стаканы, в которых подводными сказочными гротами громоздились сухофрукты: по себе помнил, что нет на свете ничего вкуснее груш и косточек из компота. Сам бы съел, не будь Гриньки, который, скорее всего, бомжует под присмотром то ли цыганки, то ли блондинки, поставляя им мужчин. И кто после этого поет осанну переменам и реформам в стране? Их бы детей на панель…
– Ваш убегает? – поинтересовалась раздатчица, словно сквозь амбразуру оглядывавшая посетителей.
Заремба не понял вопроса, оглянулся. И увидел только мелькнувшую на выходе черную курточку. Мгновенно вспомнил о барсетке, в которую приличия ради переложил из напоясной сумки чеченские документы и кассету. И которую оставил на подносе. Переметнул взгляд на стол, почти уверенный в ее исчезновении. Нету! Вот откуда во взгляде раздатчицы сквозило ехидство: она не обманулась в своих подозрениях и предупреждала…
Заремба не помнил, куда и как бросил стаканы – вслед раздались лишь возмущенные голоса. От него шарахались, кричали что-то вдогонку, но он несся к центральной двери вокзала, за которой исчезла соломенная прическа мальчика.
На улице еще раз успел увидеть ее за экскурсионными автобусами: Гринька держал направление к универмагу «Московский». Если не догнать сейчас – затеряется и исчезнет навек в магазинной суете. Но в сумочке ведь нет денег, дурак он!
Кричать сначала стеснялся, потом, когда снова разглядел в толпе нужную курточку, все же крикнул:
– Стой! Держите его.
Похоже, Гринька услышал тревожный для себя крик: в этой жизни мы прекрасно слышим то, что касается нас самих. Заремба понял это, когда увидел полетевшие в разные стороны бумажки: воришка принялся потрошить барсетку на ходу, выискивая деньги. Затем в сторону дороги, подмигнув солнечным бликом, под колеса машин полетела кассета. Легковушки увильнули от непонятного летающего предмета, зато тяжело пыхтевший по крайней линии цементовоз с крутящейся на спине торбой даже не обратил внимания на подобную мелочь. И подполковник явственно услышал хруст пластика под мощными колесами, вдавливающими расплавленный на жаре асфальт.
Все! Бежать дальше не имело смысла. Не имело смысла ехать в Чечню. Зря погибла его команда. Бог сберег лишь карту с отметками могил да по горсти земли с них.
Но жажда мести снова бросила его вперед, и закричал уже по-звериному:
– Стой!
