Колян: — Шапка! Блин, шапку потерял! Че ржете, придурки!
Сидельников: — А курево? Курево?
Колян показывает пачку.
Все начинают ржать еще сильнее. У Мирзухи выскакивает вставная челюсть. Солдаты едут в грузовике с гробом и гогочут, как безумные.
Домодедово, грузовой терминал. Солдаты вытаскивают цинк из машины. Рядом с машиной курит чернявый майор с усиками.
Они затаскивают гроб в терминал, выходят.
Сидельников подходит к майору: — Товарищ майор, у вас сигареты не будет?
Закуривают.
Майор: — Поехали. В кузове покуришь.
Сидельников: — В батальон?
Майор: — На Курский. Потом во Внуково. Поехали, поехали.
Машина едет по Москве. В кузове кроме солдат, пожилая женщина. Она везет цинк с сыном домой. Все молчат.
Выгружают гроб.
Солдаты стоят строем. Перед ними ходит майор.
Майор: — Товарищи подследственные! Вы совершили воинское преступление. Вы оставили Родину в трудный час, бросили оружие, струсили. Бежали в тепленькое местечко. Вот перед вами мать солдата, выполнившего свой долг до конца. Вам должно быть стыдно перед ней. Он погиб за вас, а вы спрятались за его спиной и спинами еще сотен тех, кто не вернулся с поля боя, кто положил свою жизнь за восстановление конституционного строя нашей Родины…
Мать молча стоит рядом. Потом наклоняется и отрывает прилипшую к цинку обертку.
Ночь. Казарма. Сидельников ложится спать.
Сидельников: — Сказал бы я тебе, сука. Сказал бы я тебе.
Дизелятник. Кабинет начальника. За столом сидит толстый полковник. Перед ним стоит мама Сидельникова.
Мама: — Что ж вы делаете, люди вы или нет? Ведь он же уже отслужил свое, он же больной! Не отправляйте, пожалуйста, не отправляйте! Сволочи, сволочи!
Полковник: — Успокойся, мать! Успокойся! Он сам подписал рапорт. Вот: «Согласен служить в любой точке России!» Успокойся, мать, кому-то надо служить.
Мать: — Что ж вы то не служите! Сволочи…
Она сидит с Сидельниковым на лавочке в комнате для посетителей.
Мать: — На. Здесь сигареты, яблоки, шоколад. Твой любимый.
Сидельников берет сигареты, закуривает.
Мать: — Зачем ты подписал?
Сидельников: — Они не говорили, что обратно. Я думал, они имеют в виду Камчатку или Сибирь.
Сидят молча.
Сидельников: — У тебя деньги есть?
Мать: — Я займу. Сколько надо?
Сидельников: — Не знаю. Миллиона два, наверное. Есть тут один писарь, через него можно откупиться.
Сидельников спит в поезде на полке, накрывшись кителем. Поезд останавливается. Сидельников вскакивает, спрыгивает вниз, начинает быстро одеваться.
Сидельников: — Что, Прохладный? Это Прохладный?
Проводница: — До Прохладного далеко еще. Спи.
Сидельников выходит на улицу покурить. Вечер. Большое красное солнце висит низко над горизонтом. На платформе курит пограничник, смотрит на солнце. Сидельников подходит к нему.
Сидельников: — Дай прикурить, братишка.
Погранец: — Второй раз страшнее. Не замечал? Второй раз на войну ехать всегда страшнее. Даже страшнее чем третий. Я знаю.
Сидельников: — Тебе сколько осталось?
Погранец: — Месяц. Я увольняться еду.
Проводница выходит в тамбур, становится над ними. Втроем они смотрят на солнце.
За кадром: Я хорошо помню, как мы стояли на этой платформе в незнакомом городе с незнакомым пограничником, и курили. Пустой низкий перрон, торговки рыбой и пирожками, несколько газетных ларьков. Мы стояли и курили около вагона, который вез нас на войну. И всем опять наплевать на это. Мы ехали умирать, а люди проходили мимо и торговали газетами и рыбой, как будто так и надо.
Жара. Пыль. Липкие руки и грязь на босых ногах.
Мы курили, а над нами молча стояла осетинка-проводница и тоже смотрела на этот перрон. Она тоже ехала на войну. Все время молчала. Что-то у неё там произошло, какое-то горе, кого-то убили. Единственная родственная душа.
И этот пограничник. У него было ранение лица — граната взорвалась рядом с его головой — скорее всего, граната — и все лицо у него было испещрено пороховыми оспинами, а щека разворочена осколком. Я видел его всего десять минут, но запомнил на всю жизнь. Нам было так плохо тогда. Всего девятнадцать лет, а нам было уже так плохо.
И солнце. Огромное красное солнце над горизонтом, оно садилось, и казалось, что это был последний день нашей жизни. Вместе с солнцем уходила и жизнь и стоять и смотреть как она скрывается за горизонтом было невыносимо.
Чечня. Зима. Бэтэр едет через нефтезавод, нефтяные танки пробиты снарядами и испещрены осколками, в канаве валяется сгоревшая бэха без башни.
Бэтэр выезжает в поле, едет по берегу реки.
Зампотыл: — Стой! Дальше нельзя.
Он становится на нос бэтэра и начинает отливать на дорогу. Сидельников видит что на обочине, метрах в десяти от дороги, лежит шелковый парашют от осветительной ракеты.
Сидельников спрыгивает с брони и идет за парашютом. Он уже почти дошел до него, когда раздается истошный вопль зампотыла: — Стой! Стой, полудурок! Не двигайся, стой на месте!
Сидельников замирает, оборачивается. Все смотрят на него, никто не двигается. Он наклоняется за парашютом.
Зампотыл: — Не трогай! Не трогай, придурок! Ты что! Ты что? Тут же заминировано все! Не трогай… Стой там… Не двигайся…
