Перелом наступил где-то в конце зимы, когда практически вся территория республики была занята федеральными войсками, а в тылу началась партизанская война. Гибель подмосковного ОМОНа в пригороде Грозного, разгром омоновцев в Веденском районе, а потом – под Сержень-Юртом показали, что к ней федералы не готовы. Началось списывание потерь и перекладывание вины за потери: армейские генералы обвиняли МВД в халатности, а генералы МВД обвиняли армейцев в отсутствии поддержки. Тогда-то солдаты, с боями прошедшие через всю республику и не понимающие, почему по-прежнему гибнут их сослуживцы, впервые заговорили о том, что эта война, как и прошлая, стала результатом какой-то грязной политической игры. Хасавюртовский мир и нападения на колонны федералов стали обсуждаться больше и чаще, нежели взорванные дома в Буйнакске, Москве и Волгодонске. Это было началом поражения армии в Чечне.
Российская общественность, вслед за западной, все больше внимания стала уделять нарушениям прав человека в Чечне, которые порой носили просто вопиющий характер. Многочисленные свидетельства о массовых зачистках и обстрелах мирных сел, в результате которых погибали невинные, заставили российское руководство искать более приемлемые пути борьбы с террористами. Была создана чеченская милиция, на которую теперь можно было списывать ошибки федералов и нескоординированными действиями которой объясняли невозможность задержания известных полевых командиров. Милицию расформировывали, заново создавали, реформировали, и это вело в ряды противников российской власти в Чечне не только тех, кто мстил за невинно погибших, но и самих милиционеров.
– Раз не доверяют даже милиции, которая бок о бок шла с русскими против ваххабитов, значит, русские не хотят мира, – говорили в Чечне.
Сейчас простые чеченцы убеждены: русским нужна эта война. Все, что происходит сегодня в Чечне, – подрывы, обстрелы федеральных колонн, жестокие убийства военнослужащих, пророссийски настроенных чеченцев и целых семей русских – все это местные объясняют действиями федералов, которые «боятся, что им перестанут платить боевые». Местным, считающим боевиков героями, сражающимися за свободу, уже не объяснишь, для чего были введены войска. Впрочем, об этом уже не помнят и сами федералы, привыкшие к вечной угрозе своей жизни, ненависти со стороны чеченцев и отвечающие им тем же.
Когда я слушала эту песню в военном лагере в Ханкале, я решила, что поющие ребята, конечно же, испытали все, о чем поется: так надрывно и яростно исполнял ее солдат по прозвищу Жук. Но оказалось, что в серьезных переделках эти ребята еще не успели побывать – они только месяц как приехали в Чечню. А песня написана давно, после расстрела колонны пермского ОМОНа.
Многие песни напоминают «афганские» – те же «басурманские», чуждые названия. Только там – Кандагар, а здесь – Ведено. Грозный тоже воспринимается как чужой город, хотя и поют про него «мой»:
Солдатам, 19-летним мальчикам из российской глубинки, Чечня кажется каким-то зловеще-чужим государством:
Однажды на моих глазах солдат из Веденской комендантской роты, разговаривая с матерью по моему спутниковому телефону, очень убедительно врал:
– Да в Москве я, мама, ну где же еще. Все у меня нормально, питаюсь, служу, скоро домой. Не-е, в Чечню не посылают, да ты не бойся, меня не пошлют, мне командир сказал.
И объяснил:
– С ума же сойдет, если узнает.
