Главный герой неожиданно получает новое назначение и попадает в Архангельск, где в это время находятся у власти белые и интервенты.
Бронепоезд «Павлин Виноградов» совершал свой обычный рейс от Вологды до станции Плесецкая, доставляя красноармейцам, удерживавшим ключевой пункт нашей обороны, продукты и боеприпасы. Следующая станция Обозерская, всего два часа езды на бронепоезде, но там уже белые и хасеи[1].
Имя Павлин, в честь которого назван бронепоезд (ранее именовавшийся «Смерть мировому капиталу!»), может показаться смешным, если не знать, что его носил настоящий герой, погибший в бою на капитанском мостике.
Виноградов — один из немногих руководителей Архангельска, кто не потерял голову при высадке англо-американского десанта, а умудрился не только эвакуировать казну, но и увести из-под носа белых почти сорок морских и речных судов.
Павлин Федорович Виноградов — абсолютно гражданский человек, сумевший создать флотилию речных кораблей, вооружить их пулеметами и орудиями, отправить в бой и дать отпор судам интервентов, наступавших по Северной Двине, сорвав наступление на Котлас и, в конечном итоге, помешав объединению англичан и белогвардейцев Северной области с чехословаками.
Я опасался, что в бронированном вагоне будет холодно, но оказалось вполне комфортно, хотя за «бортом» недавно было минус тридцать, а то и сорок. Даже не представляю, как в таких условиях отряды Красной армии вели наступление на Шенкурск и выбивали из него белых и американцев.
«Павлин Виноградов» находился на особом положении. Паровозную топку топили не дровами (часто сырыми), а каменным углем. Мне здесь нравилось. Тепло, можно наконец-то выспаться, кормили «от пуза», что и Москва позавидует — гречневая каша с тушенкой, макароны по-флотски. Но самое удивительно, что повар умудрялся готовить перловку так, что получалось не просто съедобно, а очень вкусно. Парень молол крупу на кофемолке, а потом добавлял сухофрукты. Получалось нечто изысканное. А еще заваривали настоящий чай вместо того морковного, который я пил последние месяцы в Москве. Для полного счастья не хватало только тяжелых мельхиоровых подстаканников, так привычных на столиках в поездах РЖД, да окон, в которые можно посмотреть и полюбоваться заснеженными деревьями. Окна, увы, задраены стальными пластинами, а чай подавали в металлических кружках.
Будь я в обычном поезде, считал бы себя пассажиром, но в бронепоезде чувствовал бездельником, тогда как у каждого из парней, составлявших команду этого дымящего чудовища, есть и свое место, и свои четко прописанные обязанности. Никогда не бывал на подводной лодке, ни в машинном отсеке надводного судна, но, подозреваю, что там то же самое. Здесь даже уборную называли «гальюном», кухню «камбузом», а откидные ступеньки «трапом». Соблюдался даже «адмиральский час», только вместо чарки команде полагалась по кружке крепкого чая.
Подозреваю, что морскую терминологию ввел командир — балтийский матрос Федор Карбунка, дослужившийся за семь лет до звания боцманмата и, скорее всего, ставший бы боцманом, если бы минный заградитель «Енисей», где он служил рулевым, не потоплена германская подводная лодка.
Мне было запрещено вступать в разговоры с экипажем, а им— задавать незнакомому человеку какие-нибудь вопросы. Я для них — человек, которого требовалось доставить до определенного места и не интересоваться, кто он такой и зачем это надо. Разумеется, это только подстегивало любопытство, поэтому, то один , то другой искали повод войти в штабной вагон (кают-компанию) и поглазеть на странного пассажира.
С непривычки мне было скучно. Единственное развлечение — игра в шашки с командиром, которая шла у нас с переменным успехом.
От Вологды до Плесецкой мы добирались почти двое суток. Пару раз приходилось стрелять по нахальному аэроплану, норовившему подлететь поближе и скинуть на нас ручную бомбу. Скорее всего, она бы не причинила большого вреда бронепоезду, но проверять ребятам не хотелось, потому по самолету азартно строчили из башенного пулемета и даже из винтовок.
Наконец, Федор Карбунка пришел ко мне и сказал:
— До Плесецкой четыре версты осталось. Мы тормознем, а ты выскочишь.
Выходить на самой станции мне крайне нежелательно. Кто знает, нет ли там «зорких» глаз, увидевших явление чужака и сообщивших о том «куда следует»? Не поверю, что руководство армии белых не имеет на станции своих людей. Времени для этого было у них достаточно. Может, я и перестраховываюсь, но чем черт не шутит, когда бог спит?
Вначале в глубокий снег полетели два тяжелых мешка, санки на полозьях, а потом прыгнул я сам. Пока собирал барахло, увязывал его на санки, бронепоезд ушел. Им-то хорошо, сидят себе, а мне пять верст по сугробам переть.
Тащить тяжелые санки, проваливаясь по пояс в снег — то еще удовольствие! Просил, чтобы дали лыжи, так не нашлось. Пять верст я прополз, наверное, часа за три, если не четыре. Показалось, что все десять. Наконец-то увидел полянку, где у маленького костерка сидел бородатый мужик в полушубке. Рядом с ним были воткнуты две пары охотничьих лыж!
