Человеческие поступки полностью

Можно ли засвидетельствовать тот факт, что деревянная линейка длиною в тридцать сантиметров вонзалась в тебя до самой матки несколько десятков раз? Что прикладом винтовки тебе разорвали вход в матку и раздробили ее? Что тебя, впавшую в состояние шока от потери крови, они отвезли в больницу и сделали переливание крови? Можно ли засвидетельствовать тот факт, что кровотечение продолжалось два года и сгустки крови закупорили маточные трубы, навсегда лишив тебя возможности родить ребенка? Что после этих мучений ты не могла выносить никаких прикосновений незнакомых людей, особенно мужчин? Можно ли засвидетельствовать тот факт, что тебе причиняли страдание и короткий поцелуй, и руки, поглаживающие твою щеку, и даже чей-то взгляд, брошенный летом на твои открытые руки или ноги? Можно ли засвидетельствовать тот факт, что тебе стало ненавистно собственное тело, и ты сама уничтожила все теплые чувства, безграничную любовь и убежала. Убежала туда, где холоднее, где безопаснее. И только ради того, чтобы выжить.

Внутри реанимационного отделения – с твоего места видна только его часть – по-прежнему светло, как ясным днем. Слышен чей-то стон, не разобрать, то ли ребенка, то ли молодой женщины. Голоса мужчины и женщины средних лет, очевидно, родственников больной, становятся громче. Промелькнул профиль медсестры, бегущей, стуча каблуками.

Ты закидываешь на плечо рюкзак, встаешь и направляешься к выходу. Две машины скорой помощи, стоящие с выключенным мотором, как будто съежились, принимая на себя холодный свет. Ветер уже прохладный. Жара, наконец, спала.

Прошагав немного по пустынной асфальтовой дороге, ведущей вниз, ты сворачиваешь на газон, где ходить запрещено. Пройдя его по диагонали, идешь в сторону главного здания больницы. В очень густой влажной траве промокли лодыжки, не прикрытые короткими носками. Ты вдыхаешь запах земли, усилившийся перед дождем. Вот-вот с неба упадут первые капли. Вдруг в воображении возникают лица двух девушек, лежащих рядом посреди газона, накрытые плакатом. Вот они поднимают головы со взлохмаченными волосами, откидывают плакат, медленно встают и, легко ступая по траве, уходят. Горло пересохло. Час назад почистила зубы, но во рту ощущается горечь. Ты идешь, шаг за шагом, и тебе кажется, что твои ноги наступают не на землю, поросшую темной густой травой, а на мелкие осколки стекла.

После той ночи я уже не вешаю на дверную ручку мокрое полотенце.

Однако до самых последних дней зимы и после прихода весны, когда не нужно увлажнять воздух, возле двери раздавался этот звук.

И до сих пор бывает, что в тот миг, когда ты собираешься выйти из сна – как это ни удивительно – спокойного, без кошмаров, в тот самый миг раздается этот звук.

В такие мгновения я поднимаю дрожащие веки, направленные в темноту.

Кто это?

Кто это идет?

Кто идет сюда такими легкими шагами?

На всех домах были опущены жалюзи.

Все окна были закрыты и завешаны шторами.

Сверху на эту темную улицу, на маленький грузовик, в котором ехала ты, смотрела луна, похожая на заледеневший зрачок.

Призывали людей выйти на площадь в основном женщины. Когда они совершенно выбились из сил и признались, что охрипли и больше не могут говорить, ты около сорока минут не выпускала из рук микрофон. «Люди, зажгите свет!», – говорила ты, обращаясь к темным окнам, к переулкам, где не было видно даже тени человека. «Ради всего святого, люди, зажгите свет, хотя бы зажгите свет!»