Соседка не солгала: муж у нее, и правда, был совсем замухрыщатый. Больной посмотрел на них внимательно, когда они стояли рядом: одна — сильная, здоровая, с бьющей через край страстью, другой — сгорбленный, зеленый, с торчащим из ушей морским канатом, — и подумал, что этот союз, пожалуй, более противоестествен и достоин презрения, чем несколько двусмысленные отношения соседки к двум студентам.
Потом слышно было через тонкую дверь, как муж тревожно спрашивал:
— А он не заразителен?
Соседка утешила:
— Не беспокойся. К тебе не пристанет. Тебя и смерть испугается, миленький.
Потекли один за другим такие непривычные, безработные дни. Первое время было даже приятно лежать, не двигаясь, ни о чем не думать, в положенное время глотать лекарства. Организм, истощенный болезнью и предшествовавшими лишениями, не требовал ничего, кроме отдыха. Но затем, по мере того, как болезнь разжимала свои цепкие лапы, появилась скука. То, что в первые дни представлялось совсем новым и потому было занимательно, теперь уже примелькалось. И хотелось скорее, как можно скорее, вернуться на прежнюю колею.
Спиридон забегал редко, — во-первых, потому что был очень занят, а затем и потому еще, что не хотел привлекать на студенческую квартиру чьего-либо непрошенного внимания. За эти редкие и кратковременные свидания едва успевал сообщить кое-какие факты из сложной и текучей партийной жизни, — и, второпях, часто излагал какие-нибудь ничтожные мелочи подробнее и обстоятельнее существенно-важного.
Воспринятые сведения плохо укладывались в ослабевшей памяти больного, — и только еще сильнее будили стремление вырваться поскорее из гостеприимной студенческой комнаты.
Аккуратно совершал свои визиты доктор. И каждый раз, на настойчивые просьбы Николая, отвечал неизменно:
— Полежите еще, полежите, батюшка. Поспешишь — людей насмешишь… По настоящему-то следовало бы вас теперь на кумыс отправить.
В свободные от лекций часы оба студента, по большей части, сидели дома. Приходила соседка, старательно причесанная, но в распашном, не совсем чистом капоте, надетом прямо на рубашку. Играли втроем в шестьдесят шесть или просто дурачились. Соседка одинаково непринужденно держала себя с обоими студентами и, кажется, совершенно искренно не отдавала особого предпочтения ни кавказцу, ни немцу. Ей нравились оба одинаково. Когда не было дома Бальца, она не находила в себе сил огорчить отказом Перайшвили, — а когда дома сидел немец, не было никаких оснований делать его несчастнее кавказца. А товарищ Николай все лежал на своей постели молчаливо и неподвижно, и соседка начинала уже относиться к нему с несколько обидным безразличием, — почти, как к мебели. Когда обоих студентов не было дома, то даже забывала иногда, входя к больному, накинуть капотик, — и не извинялась.
От скуки товарищ Николай принялся морализировать. Однажды сказал соседке:
— Послушайте, ведь я все вижу и знаю. Конечно, муж вам — не пара, и для вас самое лучшее было бы разойтись с ним. Но как вам не стыдно и не противно иметь одновременно двух любовников?
Соседка уселась в свое любимое кресло и оттянула губы трубочкой.
— Фи, разве так можно говорить? Если знаете, так при себе и держите. И почему это стыдно? Не понимаю. Вот, если бы я деньги брала, так это было бы стыдно. Немец хотел мне раз флакон духов подарить, в полтора рубля, так я и то этот самый флакон ему в физиономию запустила. Когда мне что-нибудь нужно, так и муж купит. Ну, а если я не для выгоды, а только из жалости, так и стыда нет никакого.
— Как это — из жалости? — удивился больной и, досадуя сам на себя, смотрел, не отрываясь, на полную грудь, видневшуюся в разрезе рубашки.
— Конечно, из жалости. Они хотя и славные, а все-таки только студенты. Кто же их так хорошо любить будет, если не я? А мужу это нисколько не мешает. Он все равно хворый и старый.
— Однако, любит же вас.
— И студенты любят. Чем он лучше? Тем, что старый-то?
Больной, наконец, с усилием отвел глаза и покраснел, говоря:
— Послушайте, и зачем это вы ходите… в таком виде? Почти голая ведь… Даже хуже, чем голая.
— Да ведь жарко же. А вы — больной. С вами можно не так стесняться.
Посмотрела на него как-то особенно, совсем иначе, чем смотрела до этого вопроса. И с кресла пересела на кровать. Погладила товарища Николая по голове, как маленького.
— А вы поправляетесь ведь… Право! Даже румянец появился. Теперь вы делаетесь интересным. Особенно, когда сердитесь.
Николай задышал тяжелее, но ничего не ответил и не шевельнулся. Соседка опять погладила его по голове и, смеясь, прижалась крепче. Открытый вырез рубашки пришелся совсем близко, у самого лица. Не сознавая что делает, товарищ Николай припал губами к горячему телу, но сейчас же опомнился, грубо оттолкнул соседку и завопил:
— Убирайтесь к черту! Слышите — к черту!..
Соседка ушла и в дверях столкнулась со Спиридоном, который явился — навестить. Больной заметил, что Спиридон проводил соседку — и в особенности ее распахнувшийся капот — очень внимательным взглядом, а затем так же внимательно воззрился на товарища.
Николай рассердился.