— Если ты подстрижешь газон, через месяц он опять будет, как сейчас, и мне придется начинать все сначала. Я не буду знать, кому позвонить, и позвоню тебе, а тебе будет неудобно отказать попавшей в отчаянное положение вдове, хотя и не захочется снова с этим возиться. И так каждый месяц, пока тебе окончательно не надоест и ты не придумаешь какое-нибудь оправдание, чтобы больше не приходить. Тебе будет совестно, а я буду чувствовать себя всеми покинутой. Давай не будем в это ввязываться, Рене! К сожалению, трава все растет и растет. Ничего с этим не поделаешь. — На мгновение она умолкает, потом прибавляет: — И не ты виноват в том, что Сальво погиб.
Рене чувствует острую боль в груди. Знала бы она! Знала бы, насколько она ошибается и сколько километров газона он должен скосить, чтобы расплатиться с ней за то, чего он ее лишил. Чтобы искупить вину, ему придется срезать все деревья в лесу, орудуя перочинным ножиком.
— А если я все же захочу в это ввязаться? — настаивает он.
Флавия стряхивает пепел с футболки.
— Ты хоть косилкой-то пользоваться умеешь?
— Показывай, где она! Сейчас я тебе докажу.
Она выдувает дым вверх.
— Нет, не сейчас. Сегодня не газонный день.
— А когда?
— В субботу утром. — Она гасит в пепельнице недокуренную сигарету и поднимается, словно поняв, что уже поздно и пора прощаться. — Если что, у тебя есть время передумать. Звонить не надо. И вообще лучше не приходить.
Но Рене не из тех, кто легко отступает. Он держит слово — более того, все предыдущие дни ни о чем другом и не думает. В субботу утром он является в дом Кампорези. Флавия еще в халате. Она забыла об их уговоре, и это неожиданно огорчает Рене.
Он соврал: он никогда не работал в саду, всю жизнь он жил в городской квартире. Так или иначе, он полагает, ничего сложного в этом нет. Он посмотрел в Интернете несколько любительских видео о том, как косят газон, и теперь принимается за работу.
Он проходит по газону косилкой — сначала в одну сторону, потом в обратную. Должны были получиться две полосы разного цвета, как на футбольном поле, но он что-то делает не так. Наверное, есть какой-то секрет, которого он не знает. Он замечает, что Флавия стоит у входа и следит за ним — взгляд затуманенный, словно, глядя на него, она видит кого-то другого. Теперь на Флавии кофта с широким вырезом, заметно, что лифчика на ней нет. Она стоит так, что солнце бьет ей прямо в лицо.
— Ты никогда не стриг газон, да? — спрашивает она.
Рене смотрит на пройденный косилкой участок. Теперь, когда она сама об этом сказала, приходится признать, что получилось плохо.
— Заметно, да?
Флавия улыбается:
— Ну, все-таки получше, чем вначале.
В итоге он остается на обед и проводит у них почти весь день. Потом, как и в первый раз, настроение у Флавии резко меняется, и она вдруг, ни с того ни с сего, спешно прощается. Обещает позвонить, если потребуется помощь, но по ее тону ясно, что она вряд ли это сделает.
По дороге домой Рене охватывает смятение. День сложился вовсе не так, как он ожидал. Остается чем-то заполнить время до ужина — дома его ждет «
Та же тоска заставляет его через два дня отменить игру с Пеконе и вместо этого припарковаться напротив дома Флавии Кампорези. Он сидит там до темноты, наблюдая за загорающимися и гаснущими огнями и спрашивая себя, а вдруг после проведенных в долине месяцев у него на самом деле поехала крыша.
Он возвращается к дому Флавии следующим вечером и на другой день. Вскоре вечернее дежурство на ее улице становится привычным продолжением рабочего дня, теперь он даже берет с собой ужин. Паркуется он достаточно близко, чтобы все было хорошо видно, и в то же время достаточно далеко, чтобы оставаться незамеченным. Что ему нужно — он и сам не знает. Достаточно увидеть за занавеской Флавию или ее малыша, подглядеть сценку из их изломанной семейной жизни, чтобы почувствовать себя лучше и в то же время разжечь тревогу, не дающую сдвинуться с места. Словно ему постоянно нужно быть уверенным в том, что с этими двумя беззащитными созданиями ничего не случилось. Что же до физического влечения, которое он испытывает к вдове Кампорези, оно не имеет ничего общего с влюбленностью, которую он переживал давным-давно, в подростковом возрасте. Это куда более непростое чувство, определить которое он пока что не может, да и не хочет.
Он сидит в машине, не включая радио, и мысли текут свободно, ни на чем не задерживаясь, хотя думает он почти всегда об одном и том же: о запоздалом звонке Розанне Витале, о мусорных мешках, в которых лежали останки ребят, о малыше Габриэле, который наконец-то решил ему помочь — встал рядом с ним на колени и принялся собирать у ограды опавшие листья, один листик за раз — больше в его ручонки не помещается.
