Он перебегал от печки к печке, возвращался назад, падал и снова, инстинктивно угадывая, что надо было делать, стрелял. Время исчезло, он будто провалился в небытие. Он не знал, где Марзя, не слышал свиста пуль, не чувствовал своего тела, не чувствовал страха, который улетучился после первой очереди. Он только следил, чтобы халаты не приблизились к нему, не обошли его с обеих сторон, и он перебегал, отбегал, чтобы держать их на расстоянии, прижимал их к снегу, выковыривал из снежных нор, отжимал назад, пока не стало тихо.
Потом ровно застучал партизанский «максим», и опять бежали партизаны, и впереди всех — Федя Бурлак, а Крылов сидел около Марзи и смотрел на его неподвижную, будто спящую вниз лицом фигуру.
Марзю похоронили на опушке леса.
— Правильный был человек. — проговорил Максимыч, делая топором зарубки на березах.
Весной могильный холмик расплывется, зарастет травой, зарубки же останутся, по ним легко будет найти могилу.
Смерть Марзи оставила в сердцах у партизан глубокую печаль. Когда он был жив, его будто не замечали, а чаще всего над ним подшучивали. Но когда его не стало, образовалась пустота, которую ничем нельзя было заполнить. Так бывает с настоящими людьми. Они оставляют после себя гораздо больше, чем могильный холмик. Их памятник — в умах и сердцах. Такой памятник не тускнеет.
Единственными вещами Марзи, оставшимися после его смерти, были старая записная книжка и замусоленный карандаш.
После боя на Тертовском взвод Максимыча сменили партизаны Силакова. Крылов больше не видел хутора, где погиб Марзя.
Максимыч разрешил партизанам по очереди навестить свои семьи в лесу. Ольгу и Крылова отпустили на три дня.
В ожидании подводы Крылов вышел из дома лесника на улицу. Февральское солнце уже заметно пригревало, зима близилась к концу. Крылову теперь казалось, что он всю жизнь провел здесь среди лесов, где по опушкам раскинулись партизанские заставы, а под снегом были разбросаны партизанские могилы.
Он присел на чурбак, раскрыл записную книжку Марзи, развернул вложенный в нее листок и забылся. Стихотворение из четырнадцати строк потрясло его.
Подошла Ольга. Он рассеянно протянул ей листок.
— Тебе.
Ольга прочитала, ее лучистые глаза потемнели.
— Я знала. Пусть это останется у тебя.
Он вложил листок в записную книжку. Больше он читать не мог.
После обеда Ольга и Крылов уехали.
— Он все понимал, он был хороший друг. И почему это все хорошие люди погибают? — размышляла Ольга. Ее большие глаза смотрели на него печально, доверчиво и нежно.
Крылов тоже думал о том, как много оставил ему этот нескладный худой человек, никому не навязывавший себя и такой нужный каждому, с кем жил. Марзя научил Крылова лучше видеть жизнь и людей, он оберегал его счастье и умел находить радость в чужой радости. В нем заключались огромные силы, он был необыкновенный человек.
— У нас с тобой три дня. — сказала Ольга.
Трое суток жизни, тишины. Немало после того, что осталось позади.
Подъезжая к базе, Крылов услышал знакомую песню. Здесь, в брянских лесах, она звучала чересчур необычно.
Около штабного дома стояла группа командиров. Фоменко вышел навстречу партизанам, пожал им руки. В петлицах у него алели капитанские «шпалы».
— Федорчук, баню по всем правилам! А у нас гости с Большой Земли, твои, молчун!
Из-за деревьев сомкнутой колонной выходила десантная рота:
Четким шагом, в белых маскхалатах, с автоматами на груди шли преемники Женьки Крылова, Феди Бурлака, Саши Лагина, Витьки Седого.
— Взять взводную дистанцию! — прозвенел энергичный голос командира роты, и колонна послушно разделилась на четыре равных прямоугольника. Прошел первый взвод, за ним второй.
— Третий взвод, подтянись!
