Филатов стоял, опустив голову и нервно перебирая пальцами.
— На, поешь… — Шуриков протянул ему порцию хлеба, сахара и тушенки.
Филатов всхлипнул, закрыл лицо руками. Вышегор где-то уже видел эти руки. Кажется, он шел в штаб, а Филатов стоял дневальным у палаток первой роты и так же вот перебирал пальцами. Руки бывают красноречивее слов. Парень и тогда не был уверен в себе, а здесь и постарше его люди нередко теряли над собой контроль.
— Шуриков, принять отделение!
— Есть, товарищ старшина.
— А ты — со мной, не отходить ни на шаг!
Губы у Филатова слабо дрогнули.
— Бери, ешь, — повторил Шуриков.
Вышегор прошел по лагерю. Бойцы спали — сна им не хватало больше, чем пищи. Старшина опустился на траву, лег. «Спать…» — мелькнула последняя мысль.
Потом он почувствовал во всем теле свинцовую тяжесть. Он собрался с силами и сбросил ее — стало наполовину легче. Он еще напрягся и — открыл глаза: Семен Карпов тряс его за плечо. Часы показывали за полдень.
— Машины разгуделись, Федорыч, посмотреть бы надо.
Вышегор кивнул соглашаясь. Сон все-таки освежил его.
— Поднимай людей.
— Насчет табачку — как, старшина? — спросил Лобов.
Вышегор высыпал последнюю махорку:
— Пойдешь со мной. Дай курнуть. Смотри тут, Семен.
Они поднялись вверх по склону.
— Ну, не отставай.
С бугра поля они оглядели степь. Километрах в четырех от них светлели окраинные хуторские хаты. Полоска серой дороги скрывалась в низине, у горизонта снова выползала в степь. Там беззвучной игрушкой полз мотоцикл.
— Батарея…
Приглядевшись, Вышегор различил в кустарнике замаскированные орудия. Нужен был острый взгляд Лобова, чтобы заметить их. А вот и машины — одна, две… пять.
Лобов первый увидел красноармейцев. Они бежали к оврагу. Грузовики скрылись из вида и неожиданно выросли совсем близко — не далее километра отсюда. Два остановились, озлобленно затрещал пулемет. Передние продолжали двигаться параллельно оврагу, потом головной развернулся, тяжело взревел мотор.
Машины шли сюда.
— Быстро назад…
Еще на бегу Вышегор скомандовал:
— К бою!..
Красноармейцы торопливо залегли в цепь. Справа Лагин и Ляликов неловко устанавливали «максим». Он плохо держался на склоне, и они наскоро отрывали площадку для колес.
Грузовики урча стали метрах в двухстах от оврага. Солдаты прыгали на землю, поправляли на груди автоматы, повзводно выходили вперед.
Три колонны вытягивались к оврагу.
— Без команды не стрелять! Лагин, по правой, только по правой! — предупредил Вышегор и побежал на другой фланг, к Седому. — По левой, бей только по левой!..
Потом, тяжело дыша, лег в середине цепи.
Немцы шли свободно. В непринужденности их поз сказывался опыт людей, делающих привычную работу. Автоматы и пулеметы придавали им устрашающий вид. Вышегор опасался, что бойцы не выдержат напряжения — у него самого силы были на пределе.
— Передать по цепи: каждому уничтожить двух фашистов!..
Из-за бугра поля вынырнул легковой автомобиль. Откинулась дверца, выросла офицерская фигура, раздался властный окрик. Солдаты вздрогнули, будто по ним пробежал ток, ускорили шаг. Сто пятьдесят метров, сто двадцать, сто…
— Семен, офицера возьми… — прохрипел Вышегор.
Топот и позвякивание накатывались на овраг.
— Огонь!..
Ряды солдат сплющились. Скученность погубила их в течение нескольких минут.
— Прекратить огонь!
Стало тихо. В тишине стонал раненый и потрескивал охваченный пламенем грузовик.
— Прошин и Лобов — за мной, остальные на месте! — Вышегор выбежал в поле, поднял автомат, оглянулся — взгляд выхватил рыжеватую, без пилотки, голову Алексея Лобова. Рядом с ним бежали еще двое.
Из оврага напряженно следили за товарищами. Все четверо вооружились автоматами и, не задерживаясь, устремились к машинам. Протрещало несколько коротких очередей, потом один грузовик покатился к оврагу, около него заскрипел тормозами. Все увидели: Прошин в кузове поддерживал… политрука Добрынина! Тот неуверенно ступил на землю.
— Расходись! — Вышегор отпустил тормоз, выпрыгнул из кабины. Грузовик, подминая под себя кусты, скатился вниз и, ударившись радиатором в ствол дерева, со скрежетом замер. — Филатов, ты был третьим?
— Я, товарищ старшина…
— Быстро в кузов!
Красноармейцы сбрасывали вниз ящики, вскрывали их, горстями сыпали в карманы и вещевые мешки блестящие автоматные патроны.
В стороне хутора участилась стрельба.
— Шуриков, выдвигайся по оврагу, там наши!
Отделение Шурикова скрылось в кустах.
— Спасибо, Федорович… — лицо у Добрынина было в кровоподтеках, во рту недоставало зубов.
— Подкрепись, политрук, — Цыган вскрыл банку консервов.
Добрынин выпил флягу воды, начал есть, болезненно морщась.
— У хутора какой-то крупный командир. Они хотели окружить, взять живым…
Бывший учитель Добрынин смотрел на знакомых и не знакомых ему парней и, казалось, не верил, что все это происходило наяву. То, что он переживал, нельзя было выразить словами, но все и так понимали: здесь не только спасен человек — он родился вновь.
На лоб поля выскочил мотоцикл — Седой пулеметной очередью остановил его. Из кучи тел поднялся раненый, заковылял прочь. Ему позволили уйти.
В овраге кипела работа.
