Покончив с делами, Костя сел у приоткрытой двери. Падал снег, улица притихла, будто задремала под пушистым зимним покрывалом. Костю охватила грусть, жалящая, неотвязная.
Из этого состояния его вывел женский голос — неужели Лида?!
Да, это была она. В петлицах ее новой шинели алели по четыре треугольничка, и вся она была новая, подобранная, свежая.
— Здравствуйте, мальчики! Сколько вас тут? Получите индивидуальные перевязочные пакеты!
— Есть получить пакеты! — отозвался младший лейтенант Якушкин, обрадованный ее появлением.
— Сестричка, с нами, что ли, едешь? — поинтересовался Кравчук.
— Куда вы без меня годны!
С Костей Лида вела себя, как со всеми, — непринужденно и просто, а он держался с ней совсем скромно, ничем не выдавая своих чувств. Она была нужна здесь не одному ему, а всем.
Из Москвы эшелон двинулся к Ельцу. Костя и Лида отправились навстречу своей судьбе.
Паша Карасев стоял в очередном наряде. Сменившись, он сел за письмо — самое время написать.
Заканчивался сложный, но в общем удачный для Паши сорок второй год: позади десятилетка, он поступил в институт, ну а что пришлось прервать учебу и пойти в армию — не его вина. Армия — это временно: отслужит и вернется на студенческую скамью.
Скоро курсанты сдадут экзамены и покинут радиошколу. Куда он попадет, трудно сказать. Могут послать в артиллерийскую часть, в войсковой штаб, а могут и в тыл, к партизанам. Несколько курсантов уже подали рапорт с просьбой направить их на выполнение особого задания. Но он, пожалуй, не станет торопить события, время само покажет, как быть. К тому же ему намекнули, что оставят его в Москве. Хорошо бы — это сделало бы его положение устойчивым…
«Скоро разъедемся по действующим частям, — писал Паша Мише Петрову. — Сам понимаешь: надо — война».
Зауральский городок, куда приехал младший лейтенант Пятериков, оказался совсем не тихим местечком: здесь располагалась одна из крупнейших авиашкол. В небе постоянно ревели самолеты, аэродромные службы представляли собой большое и сложное хозяйство, среди обслуживающего персонала было немало женщин в военной форме.
Начальник интендантской службы разглядывал Пятерикова скептически.
— Курсы, значит, кончил. Ну что ж. Чистенькую работу я предложить тебе не могу, дам, какая есть. Не справишься — отчислю на фронт. Понял? Жить будешь в городе, на частной квартире, здесь негде. Ну так вот для начала наведи мне порядок в свинарнике. Не нравится?
— О такой работе мечтал, товарищ майор!
— Не зубоскаль. Завтра же поезжай на станцию и разберись, почему не доставили корма, бумаги получишь в канцелярии. А сегодня знакомься с людьми. Все.
«Интендант, — недовольно хмурился майор. — Взгляд настырный, масленый. Черт знает что…»
А в это время сержант Лагин вел поредевшую роту на исходную позицию. Правильно рассчитать каждый шаг пути было сейчас самое важное. Здесь, в Сталинграде, неистовство войны достигло предела: пехотные батальоны таяли, как свечи, люди глохли от грохота, и каждый метр земли был полит человеческой кровью.
Стрелковой роте было приказано захватить угловой дом на перекрестке улиц. Обыкновенный четырехэтажный дом старой кладки — выщербленные пулями и осколками стены, пустые глазницы окон, четыре подъезда.
В роте не оставалось ни одного среднего командира, а пока добирались до исходной, трое красноармейцев были убиты и семеро ранены. Попробуй узнай в этом громе, где твоя мина, где нет. Из дома осатанело бил станкач, и всюду перед ним лежали трупы.
Подбежал командир полка капитан Босых, за ним в проломе стены мелькнули его адъютант и командир сорокапятимиллиметровой противотанковой батареи. Они дышали так же тяжело, как красноармейцы, только что проделавшие тот же путь.
— Ты мне, комбат, этих стрекачей убери к чертовой матери! — ругнулся Босых. — Понял?
Лейтенант осторожно оглядывал угловой дом. Как подтащить сюда да еще белым днем противотанковые пушки, одному Богу ведомо.
— Готов, Лагин?
— Готов, товарищ капитан.
Над тысячекилометровыми пространствами бушевала война, выла метель. Люди воевали с людьми, а снег с войной. Война множила трупы, воронки и пепелища, а снег засыпал их, набрасывал на землю девственно-белое покрывало; война развязывала стихию огня — снег плотной пеленой обволакивал его.
Вторую неделю над студеным морем свирепствовала пурга. Казалось, холод, ветер и снег сделали невозможным все живое — разве в этой беснующейся свинцовой воде, в этих жутких россыпях метели могло что-нибудь жить? Под ногами — черная водяная бездна, над головой — бездна снега и полярного холода, а по сторонам и то, и другое.
Валя Пилкин, отсеченный от всего мира ограниченным пространством подводной лодки, потерял представление о дне и ночи. Но разве кто-нибудь мог ориентироваться в движении этих слепых масс воды, воздуха и снега! Валя чувствовал себя безвозвратно затерянным в чудовищных морских дебрях, где нет ни дня, ни ночи, нет опоры под ногами и никакого намека на солнце.
Прерывая его мысли, раздалась команда:
— Боевая тревога!