В Сталинграде из Саши Лагина извлекли несколько осколков, но один извлечь не смогли. Этот кусочек металла, застрявший где-то в груди, причинял ему сильную боль.
Сашу внесли в помещение, раздели до нижнего белья. Почувствовав тепло, он забылся. Потом его увезли в операционную. Очнулся он в палате: боль утихла, осколка в груди больше не было. Саша огляделся: на соседней койке лежал. Седой!
— Витька?
— Вот и свиделись, — невесело улыбнулся Седой. Он похудел, осунулся, был не похож на себя.
— Как ты тут?
— Мне собираются ампутировать ноги.
Они помолчали, думая об одном и том же. Их пути схлестнулись на жизнь и смерть. Вместе три месяца в Сталинграде — такое редко кому удавалось. А они много дней провели в угловом доме на перекрестке улиц. Дом бастионом из прочных кирпичных стен вдавался в передний край немцев и был самым беспокойным местом на многокилометровой линии обороны. Атака следовала за атакой, дрались за каждый метр стены, за каждую дверь, за каждый угол, за каждое окно. Схватки разгорались внезапно, переходили в рукопашную, но гарнизон Лагина стойко удерживал дом. Это четырехэтажное здание было подобно гавани на переднем крае. Сюда шли артиллерийские наблюдатели, отсюда разведчики уходили в поиск и сюда же возвращались на обратном пути. Выдерживали в доме Лагина только самые сильные, самые бесстрашные. Постоянное физическое и нервное напряжение защитников по-своему уравновешивалось здесь исключительным нравственным накалом. Рисковали без колебаний, о смертельных ситуациях говорили шутя и так же вышучивали собственные промахи и промахи немцев. Здесь установилась атмосфера неподдельного мужества, а одним из самых дерзких бойцов был Седой. Его деятельный ум постоянно жаждал новизны, риска, неожиданных и сложных решений. Если Лагин воплощал в себе волю и разум защитников дома, то Седой вносил в их быт веселую предприимчивость, нечто озорное, мальчишеское. Но в дерзости Седого и в спокойном мужестве Лагина было много общего. Связь между ними прочная — не разорвать. Однажды, когда немцы атаковали особенно ожесточенно, и гарнизон дома понес тяжелые потери, своевременная помощь разведчиков лейтенанта Фролова спасла положение. Привел их Седой. Они выбили гитлеровцев из подъезда и не дали другим солдатам проникнуть внутрь дома. В другой раз, когда разведчики возвращались из поиска и были обнаружены перед передним краем, Лагин организовал ночную вылазку и спас поисковую группу Седого вместе с «языком».
Пришел врач, осмотрел Седого, присел на край кровати. Лицо у него было серое от усталости, глаза покраснели от бессонницы.
— Вот что, Седой, ждать больше нельзя.
— Пусть. Оставьте, как есть. Не хочу быть… обрубком. Не хочу!
— Перестань хныкать! — оборвал его врач. — Если не ампутировать сегодня, то завтра придется отнять выше колен. Тогда ты действительно будешь обрубком.
В тот же день Седому ампутировали обе ступни. Последующую неделю Лагин и Седой провели в состоянии, близком к бредовому. Лишь время от времени, когда спадала температура, они переговаривались друг с другом.
На следующей неделе Лагину стало легче. Он начал вставать, выходить в коридор, а еще через неделю его выписали из госпиталя.
Когда он прощался с Седым, тот спросил:
— Ты мне друг, Лагин?
— Чего мямлишь — говори.
— Обещай, что достанешь для меня пистолет.
— При одном условии: если не будешь торопиться.
— Согласен.
В Сталинграде, куда возвратился Лагин, было необычно тихо, война будто выдохлась.
Лагин разыскал штаб полка.
— Жив! — обрадовался Босых. — А тебя тут награда ждет — высшая!
— Спасибо, товарищ капитан. Из ребят кто-нибудь остался?
— Мало, очень мало. Они у Фролова. А дом стоит, наш! Там теперь старшина Дрожжин.
— Разрешите мне к Фролову?
— Иди, Лагин.
Разведчики располагались в подвале многоэтажного дома. Был как раз обед. Лейтенант Фролов сидел за общим столом и ел из закопченного котелка. Приход Лагина вызвал шумное оживление.
— Товарищ лейтенант, сержант Лагин прибыл для дальнейшей службы.
Работы разведчикам пока не было, и Фролов решил проведать Седого.
Лагин поехал с ним.
Седой встретил их усталой улыбкой. Он еще больше похудел.
— Как там ребята? — спросил с нескрываемой тоской.
— Отсыпаются. А ты?
— У меня бессонница.
— Ничего, бывает и хуже. — Фролов положил на тумбочку туго набитый вещмешок. — Трофеи. Ребята просили передать, чтобы не скисал.
— А это от меня, — добавил Лагин. — Уговор помнишь?
— Помню. — Седой сунул сверток под подушку. — Помоги сесть в коляску. Вот как теперь…
Лагин вывез коляску в коридор.
— Закури, лейтенант.
Они втроем выкурили одну папиросу — так они нередко делали на передовой.
— Нам пора, — сказал Фролов. — Пиши.
— Тебя — в палату? — спросил Лагин.
— Не надо.
Фролов и Лагин пошли к выходу. Оба знали, что навсегда прощаются с Седым. У двери они оглянулись — Седой тяжело смотрел на них, по щекам у него катились слезы.
Ожидая попутную машину, Фролов и Лагин с четверть часа стояли на ветру.
— А ты бы, Лагин, смог… так?
— Не знаю…