В расчете Камзолов сразу почувствовал себя как дома. Нрав у него был веселый, задиристый и безобидный, над губой густел пушок, на щеках круглились ямочки, как у Сафина, только поаккуратнее и помягче. С Гришкиным Камзолов охотно цапался — тогда губы у него чуть-чуть выпячивались вперед, а глаза веселели. Оба они, Гришкин и Камзолов, бойко наскакивали друг на друга к явному удовольствию окружающих и к своему собственному удовольствию. Василия Тимофеича он на первых порах пробовал задирать, но тот давно стал фронтовым волком и в обиду себя не давал. С Мисюрой Камзолов без труда нашел общий язык — оба они пришлись по вкусу друг другу, хотя Камзолов был человеком беспокойным, а Мисюра не любил обременять себя излишними хлопотами.
С Сафиным Камзолов был деликатен, Устюкова называл «батей», а к Крылову на первых порах не проявлял никакого почтения. В отношениях к людям для Камзолова самым важным было веление сердца, а сердце у него лежало к его бывшему тяжелораненому командиру, с которым он отшагал от Десны.
Крылова в первые дни он признавал лишь сугубо официально и у орудия распоряжался как единоличный командир. Сдвиги в отношениях между ними произошли в одну из ночей. На посту стоял Василь Тимофеич. По установившейся в расчете традиции часовые у орудия сменялись в зависимости от их самочувствия. Случалось, Гришкин, Мисюра или Василь Тимофеич в одиночку выстаивали большую часть ночи, чтобы другие могли выспаться — потом часовому давали отоспаться вволю. Но в этот раз Василь Тимофеич поднял смену раньше: дни были напряженные, и все заметно устали. Камзолов, еще не привыкший к новым порядкам, счел себя обманутым и, мыча, поругиваясь и отбрыкиваясь, посоветовал Василию Тимофеичу постоять еще. Тот пожаловался Крылову, который уже был в курсе развернувшейся баталии.
— Ладно, пусть спит. Ложись, я сам постою.
Крылов вышел из укрытия. Была темная ночь, с немецкой стороны изредка постреливал пулемет.
Через несколько минут из блиндажа вылез угрюмый Камзолов. Свойственное ему чувство справедливости не покинуло его, а услуга нового командира показалась ему любопытной. Он был в телогрейке, которую приобрел по случаю, руки сунул в рукава, как это делают деревенские женщины, если у них нет варежек. По позе Камзолова, напоминавшей знак вопроса, нетрудно было заключить, что в душе у него полно противоречий. Но он все-таки нашел в себе силы быть великодушным:
— Спи, сержант, я встал.
В доказательство этого он зевнул и постучал каблуками сапог. Крылов свернул цигарку, протянул кисет.
— Закуривай.
— Неохота, — снова зевнул Камзолов.
Это означало уже прямое объявление войны сержанту: Камзолов был заядлым курильщиком, как Мисюра. Махорка у них кончалась раньше, чем у остальных.
Крылов убрал кисет, а пока он курил, немецкий пулеметчик опять дал очередь. Трасса пронеслась над орудием, одна пуля срикошетила от щитка.
Крылов установил «дехтяря» и, дождавшись новой очереди, дал ответную.
Камзолов вытащил руки из рукавов и, на всякий случай слегка пригнувшись, с любопытством наблюдал. Новая очередь немцев прошла стороной.
— Ну, я пойду, — Крылов ушел в блиндаж, а Камзолов, негромко посвистывая, остался у орудия. Он любил песни заунывные — о морях, о капитанах, покидающих своих возлюбленных, которые чахли от тоски. Уже засыпая, Крылов услышал пулеметную очередь: палил Камзолов. Крылов уснул, но Камзолов, забыв о своей неприязни к новому командиру, вскоре разбудил его.
— Сержант, посмотри, вот дает!..
Крылов вышел наружу.
— Пригнись! — Камзолов дал очередь и тут же пригнулся сам: ответная очередь врезалась в бруствер.
— Закурить не дашь? — смеялся Камзолов. Отношения начали налаживаться. В ту ночь Камзолов расстрелял чуть ли не все патроны, а его сердце понемногу стало привыкать к новому командиру.
Все мысли Камзолова можно было прочесть у него на лице. Впрочем, ни у кого в расчете не было тайн, никто никого не стеснялся, и над батей Устюковым посмеивались так же, как над Камзоловым, Мисюрой или Василием Тимофеичем. Но Камзолову, пожалуй, доставалось больше других. За его внешней задиристостью пряталась наивная, искренняя, незащищенная душа, быстро привыкающая к людям, прямо-таки липнущая к ним. Своей задиристостью он пытался скрыть эту зависимость от товарищей, но его наскоки только веселили расчет. Камзолов быстро распалялся и так же быстро затихал. В общем, расчет Крылова уже трудно было представить себе без Камзолова.
Батарея переправилась через Березину, несколько часов блуждала по приречным лесам и стала на дороге. Странные, тревожные наступили дни. Лес был по-осеннему глух и безмолвен. Никто не знал, где немцы и где пехота. Неизвестность угнетала сорокапятчиков, действовала всем на нервы.