К вечеру Камзолов с лихвой оправдал себя — тут уж за дело взялся и Мисюра. Они ненадолго скрылись в лесу, а вышли из него уже втроем: между ними шествовал симпатичный бычок. Он мотал головой, выражая свое возмущение, но Камзолов упорно тянул его вперед за обрывок веревки, а Мисюра обеими руками подталкивал сзади.
— Но, шелудивый! — покрикивал Камзолов. — Да ты ногой его, ногой, олух, с теленком не справишься! — отчитывал он Мисюру, который поднимал с земли шапку, сбитую хвостом.
Мисюра не спеша водворял шапку на место и опять нажимал сзади. Бычок взбрыкивал и снова сбивал с Мисюры шапку.
— Ну погоди же! — рассвирепел Камзолов и занес ногу для удара, но и Мисюра занес ногу. В итоге все трое недоуменно взглянули друг на друга. Во время этой паузы они заметили, что за ними наблюдают несколько пар любопытных глаз.
— Ничей, в лесу нашли! — объявил Камзолов, разгоряченный минувшей схваткой.
— Хороший бычок, — похвалил Устюков.
— Одну ногу нам, остальное на кухню, старшине! — распорядился Камзолов.
— А вон и хозяйка бежит, — многозначительно шмыгнул носом Василь Тимофеич.
Из леса спешила девочка с хворостиной в руке.
— А я его с утра ищу!..
Камзолов выпустил из рук веревку, а Мисюра все еще подпирал бычка сзади.
— Он у нас такой: оборвет веревку и в лес, — пояснила девочка. — Дядь, а ты зачем пихаешь сзади?
Мисюра снял, наконец, руки с теленка, поправил шапку, принялся закуривать.
— Из принципа, — ответил за него хитрюга Василь Тимофеич.
— Из чего?
— Силой хотел помериться.
— А-а. Он у нас тихий. Ну пошли, мамка ждет.
Бычок послушно пошел за девочкой.
Камзолову так и не удалось накормить расчет свининой и говядиной, но его усилия не пропали даром: теперь, усаживаясь вокруг ведра с супом, кто-нибудь непременно напоминал Камзолову о телячьей ноге. В конце концов и он не выдержал. Принеся завтрак, он весело оповестил:
— Налетай, подешевело! Суп с поросенком!
На шестой день до слуха сорокапятчиков донесся шуршащий звук. Он приближался долго-долго и вдруг лопнул, резко и насмешливо, и вся сторона за деревней тотчас наполнилась треском и грохотом, от которого они уже начали отвыкать.
Полк был захвачен врасплох. Загорелось несколько изб — огонь быстро перекидывался на соседние строения, серые столбы дыма испачкали небо. Заржали лошади, по дороге беспорядочно побежали люди, крики и тележный скрип вплелись в винтовочную и пулеметную стрельбу. Плотность огня возрастала с каждой минутой, грохот расширяющимся полукольцом охватывал обреченное на гибель село.
Мимо сорокапятчиков спешили бойцы и командиры, мчались повозки. Ездовые нещадно нахлестывали лошадей.
Наконец подбежал комбат.
— Чего ждете? Орудие на передок!
Горел овин, в котором располагалась полковая гаубичная батарея. Там была такая суматоха, что Крылов счел батарею погибшей. Но артиллеристы сумели выкатить орудия и поймать обезумевших лошадей. Гаубицы вперемешку с сорокапятками потянулись по дороге вслед за полковым обозом. Вместе с ними беспорядочно отходила поредевшая пехота. Такова была плата за беспечность.
Снова вились дороги, теперь уже не вперед, а назад, на восток. Лишь через несколько суток солдатам станет известно, что это печальное событие было не случайным. Дивизия, совершая долгий марш по труднопроходимым лесным тропам, оторвалась от главных сил армии, ушла далеко вперед. Закрывая опасный участок, немцы бросили против нее новые, только что прибывшие на восточный фронт части, специально подготовленные для войны в лесисто-болотистой местности.
Началось отступление, начался тяжелый, трагический путь назад, к основной массе войск. Война повернулась к Крылову еще одной стороной, о которой он, несмотря на свой уже большой фронтовой опыт, до сих пор знал немного.
Отступление драматичнее наступления. Наступление изматывает, а отступление еще и опустошает. Крылов пережил всего-навсего местное, тактическое отступление, но теперь он представлял себе, как тяжек, горек был сорок первый год.
Полк отходил с боями, и все были уверены, что отход временен, что не сегодня-завтра все стабилизуется, станет нормальным, почти понятным солдату. Но за эту единственную неделю отступления Крылов испытал, наверное, столько же, сколько можно было пережить на войне не менее чем за две недели наступательных боев.
Когда полк находился уже в нескольких километрах от лесного села, где солдатам было приказано заниматься строевой подготовкой, и когда стало известно, каких потерь стоила пехоте беспечность, штаб заработал с предельной собранностью: во всем опять почувствовалась незримая рука армейской дисциплины.
Миновали речушку с мостиком. На пригорке окапывался взвод пехоты, у дороги стоял «максим».
— Лейтенант Кожушко, остановите взвод! — окликнул капитан Луковкин. Бегство из села, где он устроился с предельно возможным комфортом, сказалось на его облике: Луковкин заметно потускнел, излишне суетился, но в голосе у него звенел метал: — Останешься с пехотой прикрывать отход полка. Умереть — но ни шагу назад! Ясно?