— Не знаю уж, иль вправду уехать?.. — мать, вздыхая, подошла к печке. Люся молчала. Она во всем соглашалась с матерью, но ей больше всего не хотелось покидать теплую печку, где она чувствовала себя в полной безопасности. «Пусть бухают, — говорили ее глаза, — все равно не попадут…» Глядя на дочь, мать тоже успокаивалась, ей самой не хотелось уходить из своей избы.
Сафин покурил и через минуту уже спал, накрывшись полушубком. Он не проснулся, когда мать подсовывала ему под голову подушку, не пошевелился, когда задребезжали стекла от разорвавшегося снаряда, и Люся, посматривая на спящего татарина, примирилась с ним и забыла о сене. Не меняя позы, Сафин проспал на лавке часа три. Проснувшись, он удовлетворенно потянулся, и его глаза сузились в веселые щелочки:
— Пугал фриц, а? Все равно не попадет! Жить будем — не помирать!
Он достал из вещмешка кусок сахара, ножом расколол его на три части.
— Сейчас котелок греть, чай надо.
— Зачем котелок, — возразила мать, — обедать давно пора, самовар готов. Садитесь за стол.
Сафин положил перед Люсей самый большой кусок, самый маленький оставил себе.
— Наливай, мамаш, много пить надо!
— Заварка липовая, теперь у всех такая.
— Вода сильный, мельницу ломать!
Они ели щи и картошку, и Люся с улыбкой смотрела в смешные щелочки его глаз и слушала, как он похрустывал солеными огурцами. Он пил чай из алюминиевой кружки и опять шумно дул, вспучивая щеки, и девочке казалось теперь, что она давно знала этого веселого человека. Он выпил три кружки, и на лбу у него выступили капельки пота.
— Хорошо ел, спасибо, мамаш! — проговорил он, вставая и беря полушубок.
— Куда же ты?
— В хозвзвод, к старшина. Овес, сено надо.
Стоя у порога, он свернул цигарку, нахлобучил на голову ушанку, заткнул за ремень рукавицы. Потом взял винтовку и вышел, хлопнув дверью.
Вскоре он привез на санях немного сена, перенес его во двор, дал по охапке лошадям и корове и, не заходя в избу, уехал снова. К вечеру он возвратился недовольный.
— Овес нет, клевер нет, ничего нет! Конь есть надо, пушку возить. Лошади устал, человек нет, а пушку лошади возят, человек не возит.
— Какой теперь овес? Хорошо, что коровенка, какая ни на есть, осталась. Проживем как-нибудь. Клевер-то под Понизовкой.
— Понизовкой? Куда ехать? Я привезу!
Вдали разорвался снаряд. Мать досадливо махнула рукой:
— По людям, будь он неладный. Там…
Сафин обрадованно улыбнулся, с грубоватой нежностью похлопал мать по плечу и заметил, что она вовсе не старая. Это тревоги и одежда состарили ее.
— Почему раньше не сказала? Клевер надо — молоко будет, Люся здоровый будет. Я привезу. У старшины сани беру, быстро еду!
— Ну-ка что такое — пропади он, и клевер-то.
— Зачем пропади? Конь надо, корова надо!
Вечером за окном послышались голоса, крыльцо заскрипело под ногами людей, распахнулась дверь. Вошли четверо бойцов. Они тяжело вваливались в избу, коротко здоровались с матерью и прямо от порога проходили к печке. Сафин молча смотрел на них. Увидев, что четверо, широко:
— Я помогаю, старший сержант! Рукавица, портянки сушить!
Он засуетился, подкладывая хворост, и, вспучив щеки, дул, не обращая внимания на золу, облачком вырывавшуюся из печки. Бойко заплясал огонек, а четверо стояли вокруг, еще не чувствуя тепла. В прошлую ночь они не сомкнули глаз, днем лежали в открытом поле за снежными бугорками.
Жалость к ним наполнила сердце матери. Она с тоской разглядывала их осунувшиеся лица, усталые позы.
— Как дела? — попытался улыбнуться девочке старший сержант. Улыбка получилась кривой от застылых щек, и лишь глаза смеялись почти по-настоящему. — На печке прячешься? Ну правильно.
Когда над деревней пронесся снаряд, никто из четверых не обратил на него внимания, и Люся, глядя на них, совсем не испытала страха.
Старший сержант расстегнул полушубок, сел, переобулся и начал закуривать. На гимнастерке у него светлели две звезды и медаль. Рядом с ним сел небритый дядя с посиневшим на холоде лицом. Он держал валенки в руках и поворачивал их к печке то одной, то другой стороной. Напротив него сушил портянки курносый красноармеец ростом с Сафина, а рядом стоял пожилой, чем-то похожий на Люсина отца. Все эти люди нравились Люсе, она была рада, что осталась с мамой в деревне.
— Поешьте, — мать поставила на стол чашку с картофелем и миску с огурцами. — Больше нечего.
За столом они почти не разговаривали, только пожилой спросил:
— Есть картошка-то?
— Есть. Еще наварю…
Они выпили по кружке чая и уснули на полу, а мать, лежа на печи, долго не могла уснуть. Она думала о войне, о муже, который невесть где и, может быть, так же вот спит на соломе, думала об этих людях, занесенных случаем в ее избу. У них где-то были матери, сестры, жены, которые, наверное, сейчас тоже не спали, как она, и думали о своих близких. Теплое чувство согревало грудь матери, оттого что она хоть чем-то помогала бойцам.
Ночью Сафин разбудил старшего сержанта. Тот сел, тряхнул головой, прогоняя остатки сна, тяжело встал, потягиваясь, и мать почти физически ощутила, как не хотелось ему опять уходить и как у него от усталости ноет тело.