Пулемет был в надежных руках. Эти люди даже не подумали, что теперь им надо будет переправляться через Дон с тяжелой машиной: рады ей, как старому другу.
— Лагин, будете со мной.
— Есть!
Савельев прислал связных: путь свободен! Берег реки пологий, переправочных средств вблизи нет. От Семена Карпова вестей не было — по его следам ушла новая группа. Было по-прежнему тихо, лишь затерявшись высоко в черном небе, куда-то летел самолет.
И вдруг в тишине яростно стеганула автоматная очередь.
Жомов был рад, что с ним Семен Карпов, — от этого и опасность казалась меньше. Разведчики миновали полоску поля, вступили в лесок. Место на опушке Карпов отметил ветками, чтобы не сбиться с тропинки на обратном пути.
Лесок редел, потянуло прохладой. Карпов перебежал от куста к кусту и замер: перед ним темнел пушечный ствол и неподвижная человеческая фигура. Сбоку — провал в земле. Блиндаж. Все было изрыто кругом.
Разведчики попали в расположение артиллерийской батареи. Часовой не поднимал тревоги — быть может, принял шелест листьев за каприз ветра? Но вот фигура ожила, качнулась к Семену.
Опять подуло — кусты задышали тревожно и предостерегающе.
Солдат отвел ветвь, отдернул руку и похолодевшим телом рухнул на невыносимо горячие шары огня, разорвавшие ему грудь.
Ночь взорвалась. Залаяли голоса, затопали сапоги, заплясали огни.
Семен отбежал назад и остановился: внезапная слабость сковала ему тело, ноги обмякли. Уже лежа на земле, он попытался понять, что произошло, но боль заслонила звуки и притупила мысли. Он так и не догадался, что пуля попала ему в сердце.
Жомов пробежал мимо знака, оставленного на опушке Семеном. Когда он понял это, навстречу грохнули выстрелы. Лес глядел на него огромной черно-желтой пастью. Жомов в отчаянии полоснул по ней длинной-длинной очередью и бросился в поле. Здесь его обожгла боль. Он упал, пополз. Каждое движение отдавалось болью, глаза заволок туман, пропала мысль, все пропало. Жомову стало обидно до слез. Он собрался с силами и крикнул так громко, как мог, — ему отозвалось эхо, долгое и звонкое…
Жомов лежал, запрокинув голову, широко открыв глаза. Губы у него беззвучно дрогнули и застыли.
Луна больше не показывалась.
Дон. Красноармейцы пили пригоршнями, пили из касок, споласкивали лица. А как много высыпало на берег: целый батальон! Он отовсюду набирался по капле и вот потоком скатился к Дону.
Река напоила людей, успокоила их разгоряченные тела и тут же встала перед ними безмолвной и опасной преградой. На берегу — ничего, кроме лозы. Люди связывали с Доном слишком много надежд и теперь были будто обмануты им.
Здесь, на берегу, полковой комиссар остро почувствовал, как нелегко быть командиром. Он боялся, что красноармейцы заметят его бессилие, и тогда случится непоправимое: кто может плыть, бросится в воду…
— Товарищ полковой комиссар, половину людей лучше поставить в охранение!
Храпов понял, почему Вышегор предложил это: чтобы занять бойцов, не дать им в растерянности топтаться на берегу.
— Да-да… Босых, еще одну роту в охранение!
Босых повел красноармейцев. Шли неохотно, оглядывались: а как с переправой?
Вдали засветилось небо, забухали разрывы. Левее охранения изредка вспыхивали ракеты, пулеметчик не спеша отбивал «чечетку»: та-та, та-та-та.
Наконец, томительная неизвестность кончилась: по цепи передали, что обнаружена линия телеграфных столбов.
Саша Лагин лежал в цепи. Говорить не хотелось. Не хотелось возвращаться к одному и тому же — к переправе. Мысль искала какую-то нервущуюся нить… И за Доном будут бои и еще на многих реках и переправах. Придется отвоевывать села, города, тысячекилометровые пространства у тех самых немцев, которые вот-вот нагрянут сюда. Это и есть простая истина, ради которой они лежали в охранении. Уходить-то, собственно, некуда и рассчитывать на лучшее место нечего: там будет так же… Пока идет война, все это будет повторяться. Где сейчас ты, тут и твое место. Женька Крылов сказал бы: «Не считай лесом лишь тот лес, который за лесом…» Женька-романтик умел говорить мудрые слова. Однажды он пожелал: «Хорошо бы испытать все, понимаешь, буквально все, а потом встретиться, через много лет». Он как в воду смотрел…
Рядом тихо переговаривались ребята из третьего взвода. Их осталось четверо — Малинин, Прошин, Ляликов и Переводов.
— А как ты попал к Босых?
— Мы Курочкина выносили — я, Клюев и Ванюшин, — его в бок ранило, вот сюда. Принесли в кусты, а он готов, не дышит. Тут опять немцы, мы еле ушли, от своих отбились. Потом Босых встретили…
— А Клюев с Ванюшиным?
— Ночью потерялись…
— Говорят, Писецкого видели, убитого…
Ребята помолчали.
— Утро скоро…
Да, скоро, а переправы еще не было, и говорить о ней не хотелось. Откуда-то издалека, из полузабытого мира, донесся голос Ляликова, приковал к себе Сашино внимание, будоража сокровенное, невысказанное…