— Документы! — потребовал в полицейском участке дежурный полицай.
Он взял пропуска, приказал другому полицаю:
— Отведи в подвал.
— Пошли. Прямо, вправо. Сюда. Стоп. Приехали, — полицай загремел замком.
В полумраке выступили однообразно унылые очертания людей. Никто не изменил позы, не пошевелился, когда ввели Крылова и Антипина. Они тоже опустились на цементный пол и затихли, как другие заключенные. Время словно остановилось, а о них забыли.
— Ну что, что я такое сделал? — проговорил кто-то в отчаянии. Остальные молчали. Общая беда придавила здесь каждого порознь.
Снаружи загремел замок. Дверь распахнулась:
— Ильин и Михеев, выходи! Оглохли, что ль?!
Крылов вскочил: в этом чертовом подвале они едва не забыли свои новые фамилии.
Дежурный возвратил им пропуска:
— Ступайте в свой Киев. Но тут не сказано, что вам можно ехать по железной дороге. Только пешком!
— Долго пешком-то.
— Повторяю русским языком: только пешком. Поймаем еще раз в вагоне — пеняйте на себя. Поняли?
— Поняли… А сумки?
Самосаду в противогазных сумках поубавилось.
Они вышли на улицу. Часовой даже не взглянул на них. Сзади — никого. Лениво прошагали патрули, немец на мотоцикле не сбавил газ.
Покинув шахтерский поселок, Крылов и Антипин зашагали вдоль железной дороги. Вскоре их догнал порожняк. На подъеме он ехал медленно, и им удалось вскочить в вагон.
Поезд увозил их дальше на запад. Пропуска, выданные алексинским комендантом, дважды выручили их. Листки бумаги значили больше, чем слезы и страдания матерей, чем элементарная человечность, которую оккупанты и полицейские одинаково попирали, утверждая неограниченный произвол по отношению к целому народу. Удивляло, что в этом водовороте зла и насилия для людей, чинивших произвол, могли существовать какие-то правила, скрепленные печатью со свастикой. Пропуск расчищал Крылову и Антипину путь. Они не раз добрым словом вспоминали предусмотрительность Елены Дмитриевны: без пропусков им едва ли удалось бы уехать дальше Морозовска.
Бойко постукивали колеса, мелькали телеграфные столбы, проносились клочья паровозного дыма. С каждым новым километром крепла уверенность в успехе — поди задержи их теперь!
На стоянках поезда они скрывались среди ящиков, переставали курить, чтобы запах самосада не привлек чье-либо внимание. Наученные опытом, они запаслись водой, хлебом, помидорами и солью. Теперь только бы ехать! Каждая остановка тревожила: вдруг конечная? Вот войдут солдаты, примутся за ящики. Что тогда?
За стеной вагона шумно дышала какая-то станция: перекликались паровозные гудки, что-то стучало, ухало, царапало, скрежетало.
— Лос! Лос! — раздалось вдруг совсем близко. Они вздрогнули, хотя окрик относился не к ним.
Они прильнули к дверной щели: взгляд уперся в серо-зеленые фигуры с грязно-белыми номерами на спине. Военнопленные! Со шпалой на плечах они напоминали знакомую им сороконожку, которая медленно перебирала конечностями и готова была рухнуть под собственной тяжестью. Крылов невольно отступил от двери, ноги у него ослабли, будто он тоже шагал среди путей. Недавнее прошлое вплотную приблизилось к ним.
Поборов в себе слабость, он опять прильнул к щели. Военнопленные опустили шпалу и работали лопатами. Ближе всех к вагону стоял номер «1320».
— Ты чего? — прошептал Антипин, увидев, как заволновался Крылов. — Сядь или лучше не смотри!
— Там… Бурлак.
— Ты что — спятил?
Крылов снова взглянул на человека с непомерно широкой спиной — тот пытался сдвинуть ломом шпалу. Неужели Бурлак?
— Лос! Лос!
Надвигался встречный поезд. Тысяча триста двадцатый, опираясь на лом, взглянул в сторону.
— Бурлак! Федя!.. Сюда, сюда!..
— Сдурел? Всех схватят! — Илья отталкивал Крылова от двери, а тот уже плохо соображал, что делал. Но он чувствовал, как качнулся вагон, и видел, что встречный поезд отсекал солдата от пленного.
— Федя!.. Сюда!.. — звал Крылов. Пленный неуверенно повернулся.
— Быстрей, быстрей!..
Илья, словно очнувшись, поспешил на помощь. Они вдвоем схватили пленного за руки, рывком подняли в вагон и задвинули дверь. Теперь все решал случай. Чем дальше они успеют отъехать, тем больше у них будет шансов на спасение.
Пленный лежал вниз лицом, у него не было сил поднять голову. Крылов попытался сорвать с его гимнастерки номер, но не мог: дрожали руки. — Дай-ка я, — Илья оторвал нашивку, потом отломил от снарядного ящика полоску жести, скрутил ее вокруг номерной тряпки и выкинул в степь.
Военнопленный номер тысяча триста двадцать действительно был Федя Бурлак, бывший доброволец второго десантного батальона.
Крылов помог ему сесть, поднес к его губам бутылку с водой.
— Жив, солдатик, — были первые слова Бурлака. Он ничего больше не мог выговорить, его душили слезы.
— Не спеши глотать, Федя. — Крылов отламывал кусочки хлеба, давал Бурлаку. — Не спеши.
Бурлак ел хлеб и помидоры и, казалось, не верил, что избавился от плена и что перед ним Женя Крылов, его товарищ по десантному взводу.
— Одолели они меня. Их было слишком много.
— А батальон?
— Нет больше.
— А Саша Лагин?
— Не знаю, я был с политруком.
Поезд замедлял ход.
— Искать будут, — забеспокоился Илья.