Ихтиандр задыхался и чувствовал в жабрах все усиливающееся жжение. Невозможно было дольше терпеть. У него вырвался невольный стон, несколько пузырей вылетело из его рта. Что делать? Выйти из пруда – другого выхода не было. Надо было выйти, чем бы это ни грозило. Его, конечно, сейчас же схватят, – может быть, изобьют, отправят в тюрьму. Но все равно. Ихтиандр, шатаясь, побрел к мелководью и поднял голову над водой.
– А-а-а-а! – не своим голосом закричал полицейский, бросаясь через борт лодки в воду, чтобы скорее доплыть до берега.
– Иисус-Мария! О-о!.. – вскричал другой, падая на дно лодки.
Двое полицейских, оставшиеся на берегу, шептали молитвы. Бледные, они дрожали от страха, стараясь спрятаться друг за друга.
Ихтиандр не ожидал этого и не сразу понял причину их испуга. Потом он вспомнил, что испанцы очень религиозны и суеверны. Вероятно, полицейские вообразили, что они видят перед собою выходца с того света. Ихтиандр решил испугать их еще больше: он оскалил зубы, закатил глаза, завыл страшным голосом, медленно направляясь к берегу; он поднялся на дорогу умышленно медленно и удалился размеренным шагом.
Ни один полицейский не шевельнулся, не задержал Ихтиандра. Суеверный ужас, боязнь привидения помешали им выполнить долг службы.
Мать Педро Зурита – Долорес – была полная, сытая старуха с крючковатым носом и выдающимся подбородком. Густые усы придавали ее лицу странный и непривлекательный вид. Это редкое для женщины украшение и закрепило за ней в округе кличку «усатая Долорес».
Когда ее сын явился к ней с молодой женой, старуха бесцеремонно осмотрела Гуттиэре. Долорес прежде всего искала в людях недостатки. Красота Гуттиэре поразила старуху, хотя она ничем не выдала этого. Но такова уж была усатая Долорес: поразмыслив у себя на кухне, она решила, что красота Гуттиэре – недостаток.
Оставшись вдвоем с сыном, старуха неодобрительно покачала головой и сказала:
– Хороша! Даже слишком хороша! – И, вздохнув, прибавила: – Наживешь ты хлопот с такой красавицей… Да. Лучше бы ты женился на испанке. – Подумав еще, она продолжала: – И горда. А руки мягкие, нежные, – белоручка будет.
– Обломаем, – ответил Педро и углубился в хозяйственные счеты.
Долорес зевнула и, чтобы не мешать сыну, вышла в сад подышать вечерней прохладой. Она любила помечтать при луне.
Мимозы наполняли сад приятным ароматом. Белые лилии сверкали при лунном свете. Едва заметно шевелились листья лавров и фикусов.
Долорес уселась на скамью среди мирт и предалась своим мечтам: вот она прикупит соседний участок, разведет тонкорунных овец, выстроит новые сараи.
– О, чтоб вас! – сердито крикнула старуха, ударяя себя по щеке. – Эти москиты и посидеть спокойно не дадут человеку.
Незаметно облака затянули небо, и весь сад погрузился в полумрак. На горизонте резче выступила светло-голубая полоса – отражение огней города Параны.
И вдруг над низким каменным забором она увидела человеческую голову. Кто-то поднял руки, скованные кандалами, и осторожно перепрыгнул через стену.
Старуха испугалась. «В сад забрался каторжник», – решила она. Она хотела крикнуть, но не могла, пыталась подняться и бежать, но ноги ее подкашивались. Сидя на скамейке, следила она за неизвестным.
А человек в кандалах, осторожно пробираясь между кустами, приближался к дому, заглядывая в окна.
И вдруг – или она ослышалась – каторжник тихо позвал:
– Гуттиэре!
«Так вот она, красота-то. Вот с кем знакомство водит! Чего доброго, эта красавица убьет меня с сыном, ограбит гасиенду и сбежит с каторжником», – думала Долорес.
Старуху вдруг охватило чувство глубокой ненависти к снохе и горького злорадства. Это придало ей силы. Она вскочила и побежала в дом.
– Скорей! – шепотом сказала Долорес сыну. – В сад забрался каторжник. Он звал Гуттиэре.
Педро выбежал с такой поспешностью, как будто дом был объят пламенем, схватил лопату, лежавшую на дорожке, и побежал вокруг дома.
У стены стоял неизвестный в грязном, измятом костюме, со скованными руками и смотрел в окно.
– Проклятье!.. – пробормотал Зурита и опустил лопату на голову юноши.
Без единого звука юноша упал на землю.
– Готов… – тихо произнес Зурита.
– Готов, – подтвердила следовавшая за ним Долорес таким тоном, как будто ее сын раздавил ядовитого скорпиона.
Зурита вопросительно посмотрел на мать.
– Куда его?
– В пруд, – указала старуха. – Пруд глубокий.
– Всплывет.
– Камень привяжем. Я сейчас…
Долорес побежала домой и торопливо начала искать мешок, в который можно было бы положить труп убитого. Но еще утром все мешки она отправила с пшеницей на мельницу. Тогда она достала наволочку и длинную бечевку.
– Мешков нет, – сказала она сыну. – Вот в наволочку положи камней и привяжи бечевкой к кандалам…
Зурита кивнул головой, взвалил труп на плечи и поволок его в конец сада, к небольшому пруду.
– Не запачкайся, – шепотом говорила Долорес, ковыляя за сыном с наволочкой и бечевкой.
– Смоешь, – ответил Педро, свешивая, однако, голову юноши ниже, чтобы кровь стекала на землю.
У пруда Зурита быстро набил наволочку камнями, крепко привязал ее к рукам юноши и бросил тело в пруд.
