Алекс снял плащ и повесил на вешалку. Сейчас заявится Саня-ударник, запрется в своей выгородке. Они специально отделили его здесь от себя, обложили спортивными матами, тоже позаимствованными из спортзала наверху, чтобы Саня не заглушал певицу и гитаристов, чай, это ему не на сцене, не в большом зале, забитом беснующейся в заводке публикой, подвал есть подвал. Окинув печальными взором голые стены подвала, Алекс вспомнил, что ведь хотели когда-то оборудовать его по последнему слову техники — обшить звукопоглощающей плиткой, установить вентилятор, чтобы проветривать помещение во время перерывов, повесить другие светильники. Мечты, мечты… А на деле, в натуре так сказать, у них есть эти обшарпанные стены, стыдливо прикрытые кое-где списанными или устаревшими стендами по гражданской обороне, есть мигающие и противно гудящие на низком потолке лампы дневного света, есть шланг для заливки катка, о котором все спрашивают, если впервые к ним попадают в подвал: «Ой, а кто это такое?», и есть штангисты над головой… Убожество, жалкое, конечно, зрелище! Алекс подошел к зеркалу и медленно причесался, уже как бы и не принадлежа себе, словно ему сейчас на сцену, на публику, в лучи прожекторов и славы. Да, с зеркалом у него последнее время были очень частые и долгие свидания. Ведь обязательно нужно было любое движение, улыбку, поворот головы, танец ли, просто ли притопывание на месте, необходимо было прежде всего отработать перед зеркалом. Может быть, оно и было его единственным теперь другом, зеркало, все видящее и прощающее ему? Оно даже помогало. Именно глядя в зеркало, Алекс задумал каким-то боком подключить к выступлениям новое знамение времени — брейк-данс. Еще, правда, он не решил, как лучше сделать. Лиде это не к лицу. С ее-то данными ломать брейк на сцене — кощунство. Сане-ударнику — тоже не до того. А вот сам он уже ходил — пока раз в неделю, но скоро будет чаще, — уже тренировался, учился брейку во Дворце молодежи. Как вот еще двух гитаристов — Феликса с Костей — на брейк совратить, растрясти их жирок, растянуть связки, дыхалку наладить. А то никакой культуры движения по сцене, скоро разве что во второразрядный ресторан играть для поддатых толстосумов пускать станут — совсем обленились. Одна Лида держится, как богиня, царственно ступает, руки у нее живут… Но здесь — порода, данные, талант. А Косте и Феликсу все же горбом, тренировками, репетициями брать надо. Куда им, плебеям, до Лиды!.. А с брейком получиться должно вполне эффектно. Низкий брейк ломать — ну его, ни к чему, конечно, и у них не цирк, а вот высокий, не выпуская гитары из рук или все же отложив ее на время, — это он скоро сможет залудить. И песня уже есть для такого случая, про робота и так далее, и пробовали сбацать ее, когда Лида на той неделе приболела.
— Можно? — спросили его робко, и Алекс уже по голосу понял, что явился Груня-меломан.
— Заходи, заходи… — как бы свысока разрешил он, стараясь даже перед единственным зрителем не разрушать свой сценический образ.
Этот Груня не был ни группи, ни фаном, ежели по-ихнему, ни просто поклонником «Завета», так сказать, добровольно сочувствующим, примкнувшим искусства ради и музыки для. Алекс давно заметил, что Груня держится особняком, ни к кому не прибивается. Это Борик его как-то привел, разрешил послушать, поприсутствовать на репетиции, но не бескорыстно, разумеется, Груня у них подметал пол в подвале.
— Борика не видел? — спросил Груня, снимая куртку и по-хозяйски направляясь к ведерку в углу и щетке на палке.
— Должен скоро быть… — как бы рассеянно ответил Алекс и расчехлил гитару, стал подтягивать струны, налаживать проводку, пробовать микрофоны.
Груня сбегал за водой и, побрызгав пол, стал аккуратно, стараясь не задевать проводов, заметать мусор на специальную картонку. Вот странный он, этот Груня, все-таки. Алекс его как-то спросил после удачной, как все решили, репетиции: «Ну как тебе?» Груня пожал плечами и вдруг озадачил: «Ничего себе… Ага. Но до «Назарета» далеко. Примитив есть. Ужаса только не чувствуется, страху маловато». Так что он — ничего себе, в смысле не только пол подметать мог, но и в тяжелом роке слегка кумекал. И ведь быстренько он рассекретил Алекса с его тогдашним подражанием «Назарету» — был ведь грех, соблазнился. Даже не спасло, не сбило Груню с толку, что у них в «Завете» не солист, а солистка. Куда уж там фанам до него! Они если и скажут что, так глупость кромешную, а спросят — так только о творческих планах. Не было в Груне этого их сладенького подобострастия, этого, мол, все заведомо хорошо, что в «Завете» делается, этого рабского, плебейского довольства всем, что ниспошлется им от их кумиров. Алексу даже стыдно становилось иногда, что такой смышленый парень пол у них подметает в подвале. Но у Борика были какие-то свои отношения с Груней-меломаном, что-то он там ему доставал, продавал, что ли, записи, кассеты… Может, и с выступлениями «Завета» — кто ж знает.
