Вообще-то всех родителей он грубо делил на три группы: наступающие, послушные и тихушники. Ну, первые, те, что с порога накидывались на учителя, норовя обвинить его во всех смертных грехах, эти, значит, считали, что всему их детей должна учить школа и что если уж не научила, то сама и виновата. Такие родители, правда, стали встречаться реже, чем раньше, но еще попадались, этакие реликты, еще врывались в учительскую даже без вызова учителя, еще сотрясали ветхие стены школы своими зычными, не знающими сомнений и тревог голосами. Таких Андрей Владимирович сразу отправлял к директору, где они как-то остывали и притихали. Умела баба Шура с ними обходиться, да и сами наступающие больше были как бы из ее времени, из дня вчерашнего или позавчерашнего. Вторые, то есть послушные родители, встречались чаще. Эти еще не разучились краснеть за своих детей, заранее во всем с учителем соглашались и чуть что, принимались благодарить ну за любой, прямо пустяковый совет, честно обещали следовать ему или разводили беспомощно руками, мол, что мы можем поделать, раз школа и та выбилась из сил. В основном это были женщины, чаще в одиночку поднимающие сына или дочь, а если и с мужьями, то скорее всего с пьющими. И Андрей Владимирович как-то особенно, почти по-отечески жалел этих женщин, подолгу разговаривал с ними и щадил, потому что знал, что любой вызов в школу они воспринимают серьезно. К последним, к тихушникам, он относил всех остальных, которых нынче развелось видимо-невидимо, и либо они вовсе не бывали в школе и с учителями встречаться им было недосуг, без надобности, значит, либо уж плевать они хотели вообще на все и вся, — кто же их разберет-то, раз даже поговорить с ними толком не удавалось. И не то, чтобы собственные дети таких родителей не волновали или так слепо верили они учителям, что за все десять лет обучения едва ли пять раз заглядывали в школу, да и то, когда чада их учились в младших классах, дабы выполнить какую-нибудь родительскую неотложную повинность, нет. Просто многие из них, — Андрей Владимирович знал точно, — абсолютно разуверились в школе, в учителях, но раз уж другого способа дать ребенку образование в природе не было — ну, репетиторов, гувернеров там, или частных пансионов, как раньше, или Лицея, наконец, — а само образование давным-давно стало обязательным и всеобщим, то и тихушники эти пережидали школу, все восемь или десять классов ее, как стихийное бедствие, перетерпливали, как неизбежное зло во благо или вообще воспринимали как спасительную жестокость, применяемую в благотворительных целях. Зубы вот тоже лечить больно, но надо, и идут все, и лечат… Кажется, отец Юдина относился именно к последним, к тихушникам. Во всяком случае, среди родителей-активистов он не числился, и если честно, то Андрей Владимирович подозревал, что Юдин-старший в школу должен прийти впервые. А может быть, он и теперь не явится? Андрей Владимирович машинально взглянул на часы. Да нет, вроде звонил же вчера, извинялся, что раньше не смог выбраться, обещал непременно быть. Даже о времени твердо условились.
Прозвенел звонок с первого урока, и не успел он смолкнуть, как в учительскую ворвалась Наденька, поставила журнал на полку, поздоровалась, остановившись возле своего стола, и, пока, видно, никого, кроме них, не было, спросила Андрея Владимировича торопливо, как ни в чем не бывало, как бы походя, с эдакой юношеской максималистской прямотой, в простоте, значит, спросила:
— А сегодня внеплановый педсовет после уроков. Вы довольны? Или уже знаете? На повестке дня… Да знаете вы небось. Сами эту повестку и сочинили… В вашем стиле… О профессиональной этике учителя! Ну кто, кроме вас, сочинит такое? Это ведь вы меня директору заложили. А зря! Собственно, за что? За то, что я тут на прошлой неделе раскрыла глаза народу, какие юные матери в нашей школе учатся? Так у нас гласность на дворе, демократия!..
— Только вот этого не надо, пожалуйста! — перебил ее Андрей Владимирович невольно и хотел было сказать, что так нельзя, и что значит «заложил», как смеет она таким тоном и слова такие, и вообще, но в дверь просунулась голова незнакомого мужчины — рыжие волосы, седина по вискам, глаза густо-голубые, васильковые, безгрешные глаза…
Андрей Владимирович сдержал себя и, отвернувшись от изготовившейся, кажется, к бою Наденьки, прямо кинулся навстречу чистому взгляду этих глаз, каким-то несосчитанным чувством определив, что это к нему, что скорее всего Юдин-старший. А Наденька что-то пропела ему вослед, в спину, очаровательным, ангельским голоском, и очень, очень ведь хотелось рыкнуть на нее или, если уж тоже в простоте, то задрать, как маленькой, юбку и всыпать, ну, хотя бы той же указкой, что держала она в руках. Надо же так ошибиться в человеке! В его-то годы… Андрей Владимирович вышел наконец в звенящий детскими голосами, сотрясаемый топотом коридор и притворил за собой дверь учительской. Наденьку даже не было почему-то жалко.
