Когда он впервые понял, что жизнь — несправедливая штука? Наверное, еще в его молодости было слишком много потерь. Мать Габриэля принадлежала к старой, еще земной религии, запрещавшей любые искусственные вмешательства в целостность человеческого тела, поэтому, когда доктора диагностировали у нее злокачественную опухоль, предпочла медленно угасать на глазах мужа и сына, но не пойти на операцию. А через некоторое время после ее смерти случилась трагедия с отцом. Однажды ночью двадцатилетний Габриэль проснулся от громкого крика и звучных ударов, треска раскалывающейся мебели. Выйдя на кухню, он обнаружил, что Сильвестр Дольер крушит кухонную мебель небольшим топориком для разделки сырого мяса и от души ругается.
— А, сын! — поприветствовал он Габриэля, когда тот появился в дверях, ничего не соображая со сна. — Полюбуйся‑ка на этих мерзавцев! Они убили Катрину, а теперь явились сюда, чтобы навредить и нам с тобой! Но они просчитались, сынок! С тех пор, как Кэти не стало, я никогда не сплю! Я всегда начеку, и им не удастся пройти мимо меня!
Он захохотал, и острое лезвие кухонного топорика хищно вгрызлось в пластик табуретки, оказавшейся на пути Сильвестра Дольера. Габриэль несколько минут молча смотрел, как бушует отец, а потом отправился в свою комнату и по коммуникатору связался с медицинской службой…
— Такое бывает от горя, — усталый доктор, приехавший с машиной срочной помощи, покачал головой, глядя на уснувшего Сильвестра, которому вкололи лошадиную дозу успокоительного. — Я очень сожалею, господин Дольер, но мы не можем оставить его дома, ему придется провести ночь в больничной палате. Надеюсь, завтра вашему отцу станет лучше, а после прохождения курса лечения он окончательно придет в себя. На вашем чипе считыватель оставил адрес нашей клиники, вы можете навещать господина Сильвестра в любое время.
Габриэль не возражал — он слишком устал и плохо соображал, поэтому был даже благодарен за то, что буйство отца прекратилось и этой ночью точно уже не возобновится. Дольер оптимистично рассчитывал, что заберет Сильвестра из клиники через два — три дня, максимум — через месяц. Но все оказалось много серьезней, чем ожидал Габриэль.
— Боюсь, мы не сможем отпустить господина Сильвестра на домашнее излечение, — психиатр клиники, куда попал Дольер — старший, смущенно протирал очки с таким видом, как будто ему самому было крайне неприятно сообщать посетителю такие новости. — Он перенес слишком сильное нервное потрясение, и наши специалисты пришли к выводу, что пока он опасен и для себя, и для окружающих. Ему безопаснее и лучше побыть в клинических условиях. Мы надеемся, что наши методы лечения дадут хороший эффект, и скоро господин Дольер вернется к своей обычной жизни.
— Когда? — угрюмо поинтересовался Габриэль.
— Пока мы не склонны дать вам однозначный прогноз, — доктор с извиняющимся видом развел руками…
„Наши специалисты полагают…“, „мы надеемся…“, „пока мы не склонны…“ Эти фразы Габриэль возненавидел первыми. Отцу не становилось лучше, несколько раз они меняли клиники и врачей, но Сильвестр Дольер везде продолжать утверждать, что вокруг них с сыном враги, которые отняли у них любимую жену и мать. Не помогали ни доктора, ни священники. Психиатры разводили руками, сыпали заумными терминами и бормотали что‑то о том, что человеческий мозг — загадочное органическое соединение, которое может и после долгих лет болезни неожиданно прийти в норму. Священнослужители требовали строжайших постов, молитв и покаяния. Со временем Габриэль перестал доверять и тем, и другим.
Он забросил учебу и стал работать, чтобы содержать отца. Хотя ему и полагалось социальное пособие, оно было весьма скудным и лишь позволило бы не умереть от голода и худо — бедно содержать дом, а Дольер хотел, чтобы Сильвестр ни в чем не нуждался. Габриэль знал одно: его отец сошел с ума, не пережив смерти любимой женщины. Тогда он поклялся себе, что никогда и никого не впустит в свое сердце так глубоко, как Катрина Дольер вошла в душу Сильвестра. Слушая бессвязное бормотание отца, рассказывавшего сыну о выдуманных „врагах“, убивших его любимую жену, Габриэль мрачно размышлял о том, что не допустит, чтобы однажды с ним случилось нечто подобное. Любовь делает человека слишком уязвимым, а ему достаточно и привязанности к отцу!
— Жизнь — несправедливая штука, сынок, — не уставал повторять Сильвестр как в моменты редкого просветления разума, так и во время тяжелых приступов, и Дольер — младший был склонен с ним согласиться…
