Почти пятиметровой длины экран был постоянно исписан формулами. Перед тем, как им исчезнуть, Барнет давал сигнал, и запись уходила в блок памяти.
Стоило профессору захотеть, как "перед его глазами" вновь возникала нужная запись, в которой он мог бы обнаружить ошибку, вкравшуюся в расчеты, или, скажем, увидеть другой, более удобный вариант решения задачи.
И каждый раз Притт не мог налюбоваться на это занятие своего друга. Он тихо садился у биотрона, чтобы не отвлекать от работы математика, и делал вид, будто углубился в свое хозяйство. А сам поглядывал на экран, радуясь тому, как бегут строчки знаков, как вдруг наступает пауза раздумья…
Дождавшись, когда Барнет, очевидно, решил сделать перерыв, Притт заговорил:
— Как ты смотришь, Дэви, на то, чтобы отправиться на прогулку в парк?
— Опять ты что-то придумал. Ну, конечно, я рад такой возможности.
Однако, боюсь, что она будет весьма и весьма условной…
— Ты не совсем прав. Условной она будет только в том отношении, что ты останешься здесь, в лаборатории. Точнее — твой мозг останется на месте. Но ведь ты — Человек Без Оболочки. Значит, ты свободен быть всюду, где захочешь…
Притт распалился, ухватившись за свою любимую тему — о всемогуществе человеческого разума в царстве слепой материи…
— Придет время, и мозг человека будет витать где-нибудь в Космосе, а воля его, его прихоть охватят всю Вселенную. Не сходя с места, человек будет обладать мирами, о которых мы сейчас и понятия не имеем!.. Сегодня человечество переживает свое детство. Люди летают на планеты Солнечной системы так же, как ребенок впервые знакомится с комнатами большого дома родителей… Погибают в результате ошибок пилотов, неисправностей механизмов, от стихии…
А ведь я мог бы отправить тебя в космический рейс, не боясь за твою жизнь, потому что мозг твой оставался бы здесь, со мной рядом, в то время, как воля твоя неслась бы сквозь миры… Да, мог бы, уже сегодня, если бы в распоряжении Земли имелись запасы энергии в пятьдесят, а, может, и в сто раз больше, чем мы располагаем.
А потому и не можем мы пока обеспечить надежной связи с космическими аппаратами. Но знай, Дэви, человек приобретет подлинную свободу, когда он освободится от своей оболочки, от бренного тела.
Об этом подсознательно догадывались древние. И не случайно религия избрала своим идеалом бестелесное существо — некий святой дух. В образе ли человека, животного, но любая религия признает именно дух. Материалисты не признают духа, но волю человеческого разума считают высшим состоянием материи…
Все самое страшное, низменное в истории человечества связано с его телесным существованием. Все делается в угоду плоти, чтобы насытить ее, согреть, развлечь, произвести себе подобных и как можно дольше протянуть ее существование за счет поглощения других живых организмов.
— Значит, ты за бестелесное существование, — сказал с интересом слушавший его Барнет. — Хорошо тебе, как попу, проповедовать загробную жизнь. Побыл бы ты хоть один день без оболочки!..
— "Я мыслю, следовательно, я существую" — ты помнишь слова Декарта?
Твое существование не менее полноценное, чем было оно у автора аналитической геометрии и философа. Даже определенно продуктивней…
— Уж не завидуешь ли, старина? Уж не хочешь ли отдать мне свое бренное тело в обмен на свободу духа?..
Горький оттенок в словах друга вернул Притта с философских высот на землю.
— Прости, Дэви. Я не хотел… Но кто знает, может быть, и мне придется стать бестелесным существом. Согласись все же, что в принципе я прав: человечество идет к этому.
— Не знаю. А как быть со стимулом? Если нет плоти, то и ублажать нечего. Какой же стимул останется у человека, чтобы искать и открывать, словом, двигаться вперед?
— Жажда познания. Ведь она вела мудрецов и философов, которые или не нуждались ни в чем или, наоборот, обрекали себя на нищенское существование.
Философы-йоги, чтобы быть более независимыми от плоти, стремились подчинить ее своей воле так, чтобы она не требовала слишком много пищи, одежды. Мозг человека вынужден постоянно заботиться о теле, которое вечно болеет, вечно нуждается в чем-то и этим постоянно отвлекает свой мыслящий центр от важнейшей функции — осмысливания действительности, познания сущего.
Вот ведь ты не потерял вкуса к своей работе, а, наоборот, углубился в сложнейшие исследования…
— Да, я, кажется, заканчиваю исследование корней зета, чего и сам не ожидал! — живо откликнулся Дэвид.
— А кроме того, ты еще ведь и выполняешь заказы Научного центра.
Потому, что тебя никто не отвлекает от работы. Разве только я… — Притт улыбнулся. — Тебе не надо отрываться ни на обед, ни на приемы, ни на гимнастику и туалет, ни на тысячу других житейских мелочей. Не сдвигаясь и на дюйм со своего места, ты благодаря телевидению бываешь на футболе, на скачках, на космодроме — где угодно, живешь полной жизнью. И заметь — бодрствуешь двадцать часов в сутки.
— И все-таки я предпочитаю быть обыкновенным человеком, хочу пройтись босым по горячему песку и охладиться в океане. Посидеть на вечернем лугу, где так сладко пахнет скошенной травой…
