Почему-то вспомнилась Елизавета. Вероятно, она испытывала нечто подобное, когда осознала, что влюбилась в старого приятеля. Будто собственная судьба предала тебя, выдернув родной и привычный элемент твоей Вселенной и превратив его в нечто чужое и враждебное. И ты в растерянности взираешь на то, как некогда знакомое и понятное теперь разрушает тебя пядь за пядью. Джек сочувствовал Елизавете. Но даже сейчас, когда ее страдания воспринимались им более чутко, не смог бы ответить взаимностью. Это заблуждение, что чувствам нельзя приказать. Еще как можно. При желании реально внушить себе и легкую влюбленность и пылкую страсть, но желания у него не было. Человек — предельно циничное животное. Джек мог осчастливить как минимум одно существо на планете, однако же «не имел желания». И наплевать, что кому-то от этого больно.
Фреске на стене бара тоже было наплевать. Она рухнула и погребла под руинами одну человеческую жизнь.
Джек поморщился: желудок свело от голода. Сколько он уже не ел? Два дня? Три? Было невозможно запихнуть в себя пищу, сразу же хотелось вырвать. «Нужно выпить хотя бы чай с сахаром», — устало подумал он и пошел на кухню. Набрал воды, включил электрический чайник и сел, упершись локтями в стол и спрятав лицо в ладонях.
Обычно человек начинает ценить то, что имел, когда лишается этого. В данном контексте утрата предстает закономерным уроком, толчком к самосовершенствованию. Но Джек был из той редкой породы людей, кто никогда не жалуется на судьбу, испытывая благодарность за возможность жить так, как им нравится. Его все устраивало. Он ценил здоровье, силу и ум и не понимал, зачем понадобился сей жестокий урок. В чем смысл? Вряд ли он поймет больше, чем уже понял. Разум услужливо подкидывал ответ. И этот ответ был страшнее, чем сама слепота.
Что ж, все когда-нибудь случается в первый раз. Джеку всегда сопутствовала удача. Он родился в интеллигентной семье. Его не ругали, не наказывали. У него были хорошие игрушки. К семи годам он свободно говорил на двух языках — русском и немецком. Одноклассники не притесняли Ваню, педагоги любили. В последних классах школы у него появилось трое настоящих друзей. Поступил в институт с первого раза без чьей-либо помощи. С первого курса стал жить отдельно от родителей. Иван Кравцов занимался любимым делом, в меру работал и в меру развлекался. Ему было где жить и на чем ездить. Он нравился людям. Жизнь складывалась наилучшим образом.
Все закончилось в один миг.
Это неправильно! Неправильно…
Чайник давно остыл, а Джек по-прежнему сидел за столом, раздавленный и обессиленный. Он осознавал, что никогда не согласится с приговором врачей, сколько бы обоснований те ни приводили. В конечном итоге прав оказывается тот, кто не сдается. Здравый смысл не в том, чтобы примириться с реальностью, а в том, чтобы эту самую реальность изменить в соответствии со своими нуждами. Вопреки бунтующему рационализму. По вере вашей воздастся вам.
Но откуда взять веру? Откуда взять веру, когда все твое существо бунтует против несправедливой кары? Когда сознание вопит, что есть силы, превосходящие твои собственные.
Джек не знал, что делать дальше. Он хотел вернуть зрение. Во что бы то ни стало. Но он не верил в чудо и не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы победить. Было страшно. По-настоящему страшно. Джек нащупал в кармане осколок и осторожно провел по острому краю. Теперь Иван понимал, почему не выкинул его: хотел сохранить напоминание о мгновении наивысшей слабости. Откровенный акт незамутненного мазохизма…
В квартиру позвонили. Джек машинально встал, подошел к двери и повернул замок. И только потом спохватился, что поступил опрометчиво, не спросив, кто там.
Гость не спешил заходить в прихожую. Стоял на пороге и молча разглядывал хозяина. Джек чувствовал на себе чей-то взгляд, но упрямо не раскрывал рта. Мелькнула мысль: уж не загадочный ли мститель явился снова позлорадствовать? Немая сцена длилась минуту.
— Здравствуй, Иван! — наконец не выдержал невидимый гость. — Разрешишь войти?
Ноги подломились. Джек прислонился к косяку, ощущая, как стремительно улетучивается недавняя воинственность, превращая его в маленького мальчика. Мальчика, который мечтал о независимости, но которому предстояло еще очень многому научиться.
— Пап? Ты приехал?
— К счастью, один из твоих друзей оказался умнее тебя и додумался позвонить мне. Неужели ты всерьез намеревался скрыть от меня случившееся? Я не узнаю тебя, сын. Я полагал, что ты давно повзрослел.
— Прости. Я не хотел вас с матерью огорчать.
— Насчет матери согласен — незачем ее лишний раз волновать. Но мне-то ты мог сообщить? — Сергей Иванович Кравцов вошел в коридор, снял легкое пальто из английской шерсти и кашемировый шарф и повесил на вешалку. — Ладно. Поговорим об этом позже. Что с рукой?
