Джек вспомнил случай из детства, когда ему было лет шесть-семь. Они только-только приехали в Австрию, и мальчику все казалось интересным: непривычная архитектура, широкие магистрали, чужие, не похожие на русские, лица… Стоял солнечный день, отец вел машину, мать сидела на переднем пассажирском кресле, а Ванюша прильнул к окну на заднем сиденье. Погожий летний день переливался разноцветными красками, сдержанная зелень деревьев перемежалась с изумрудной зеленью газонов, в зеркальных окнах домов отражалось нестерпимо-голубое небо, и даже будничная серость асфальта казалась по-праздничному яркой. Там и сям вдоль тротуаров пестрели клумбы с красными, желтыми, синими цветами.
— А теперь, Иван, приготовься, мы въезжаем в самый длинный тоннель города, — сообщил отец, улыбнувшись сыну в зеркало заднего вида.
Тоннель был и правда длинный. Сначала Ванечка с любопытством отсчитывал секунды, глядя на мелькающие за окном фонари, но вскоре насторожился. Прошло уже не меньше трех минут, а тоннель и не думал заканчиваться, уходя все глубже и глубже под землю. Можно было спросить у отца, но он не хотел демонстрировать беспокойство. Родители вели себя обычно, значит, ничего странного не происходит. Однако с каждой секундой Ваня волновался все сильнее: эта унылая, скудно освещенная дорога, зажатая меж бетонных стен, совсем ему не нравилась.
Нет, он не боялся фантастических монстров, якобы живущих под толщей земли; он уже научился отличать вымышленный мир от реального. Но сейчас не мог избавиться от растущего дискомфорта, вызванного нехорошим предположением: а что, если этот тоннель никогда не закончится? Конечно, такого не бывает. Кроме того, отец слишком умен, чтобы добровольно ринуться в тупик. И все-таки сомнение не покидало Ванюшу. И чем дольше тянулся тоннель, тем крепче оно становилось. В какой-то момент ребенок почти уверился в том, что родители просчитались и теперь им предстоит вечно мчаться вперед в тщетных поисках выхода. Наверное, они больше никогда не увидят свет, что было крайне обидно.
Мальчик уже стал привыкать к этой неприятной мысли, когда электрические сумерки стремительно утратили ядовитую насыщенность. Тоннель расширился от хлынувшего в него светлого воздуха, и даже (иллюзия, разумеется) дышать стало легче. Когда автомобиль вынырнул на открытую дорогу, Ваня на мгновение ослеп: так болезненно ярок был вернувшийся день…
Джек плотнее запахнул пиджак и улыбнулся, невидяще глядя в окно. Сейчас он уже не маленький мальчик, и чернота, окутавшая его, страшнее черноты автомобильного тоннеля. Но и она однажды рассеется. Иначе и быть не может.
Джек заснул под утро и проспал почти до самого обеда — ни доктор Вангенхайм, ни медсестры, обычно наведывавшиеся спозаранку, сегодня пациента не тревожили. Разбудил его отец.
— Стесняюсь предположить, чем ты занимался ночью, что так вымотался, — весело сказал Сергей Иванович, усаживаясь на стул у стены. Настроение у него было прекрасное. В последние дни сын выглядел довольным и, похоже, не притворялся.
— Рефлексировал, — ответил Джек, садясь на кровати и протирая глаза.
— Надо полагать, успешно? — В голосе Кравцова-старшего звучала улыбка.
— А сколько времени?
Отец посмотрел на дорогие наручные часы — единственный атрибут роскоши, к которому питал слабость:
— Без четверти час.
— Ого. — Джек зевнул и потянулся. — Даже осмотра сегодня не было. Не день, а сказка.
— Доктор Вангенхайм сказал, последний осмотр будет сегодня вечером.
— Последний? — насторожился Иван.
— Последний перед операцией, — уже не пряча радостного возбуждения, сообщил отец.
— Когда операция?
— Завтра.
Несколько минут Джек молчал, переваривая не столько новость, сколько собственную реакцию на нее. Казалось бы, известие должно было осчастливить его, а он…
Огорчился?
Как это?
Долго искать ответ не пришлось. Операция предполагала два результата. При положительном все было понятно и однозначно. При отрицательном едва установившееся душевное равновесие будет сметено на корню. Это и беспокоило Ивана Кравцова. Заново переживать изнуряющую апатию ой как не хотелось. Следовательно, сегодняшний день стоит посвятить аутотренингу и самовнушению. Убедить себя не слишком надеяться. Не делать высокие ставки. Не ждать спасения. Воспринимать операцию как маленький шажок к успеху, а не как прыжок через голову.
Кравцов-старший внимательно смотрел на сына, стараясь угадать, что творится у того в голове. Иван о чем-то напряженно думал, и отец с облегчением узнал сосредоточенное, строгое и несколько отсутствующее выражение лица, знакомое с детства. Судя по всему, к сыну вернулся здоровый прагматизм, которого так не хватало ему в последнее время. Наконец-то он видел прежнего Ивана: хладнокровного, разумного, управляющего своими эмоциями.
Кравцов-старший неожиданно понял — именно понял, а не почувствовал, — что черная полоса подошла к логическому завершению. И пусть врачи не давали гарантий, главная гарантия сидела сейчас перед ним. Иван излучал спокойствие и уверенность, и Сергей Иванович впервые за последний месяц не опасался за судьбу сына.
