Нечаев. Э, нет, номер не пройдет. В том-то и дело, что прикинуться не удастся. Человек-эхо все равно отзовется на ваше истинное чувство. Если на самом деле он вам неприятен, то и у него возникает неприязнь, как бы вы ни маскировались. Тем и привлекателен эксперимент: он позволяет судить о личностных взаимоотношениях в условиях полной душевной открытости… Видели бы вы, как загорелся Валентин, стоило мне лишь предложить идею эксперимента. Это же окно в будущее, попытка узнать эмоциональный мир людей, которым жить через сто, двести, может, тысячу лет, когда не нужно будет скрывать свои чувства, строить кому-то козни, лицемерить, лукавить, фальшивить, ловчить…
Следователь. Прервемся, Эдуард Павлович, на сегодня достаточно, спасибо. Вы мне столько наговорили, что надо переварить. Когда я что-то недопонимаю, становлюсь подозрительным.
Нечаев. Так вы все-таки в чем-то меня подозреваете?
Следователь. Не без этого, вы уж извините.
Нечаев. В чем же, если не секрет?
Следователь. В неискренности, прежде всего. Такое впечатление, что вы скрываете что-то, боитесь проговориться.
Нечаев. Все правильно — боюсь, чутье у вас верное. Как бы вы держались на моем месте? Приходится взвешивать каждое слово. Сказал что не так, потом доказывай, что не верблюд.
Следователь. Ну, это вы зря. Не такие уж мы безнадежные, чтобы не понять, где оговорка, а где оговор. Бывает, люди начисто меняют свои показания. Нам не привыкать… А вот с ним, с Полосовым, вы во всем были искренни?
Нечаев. В каком смысле?
Следователь. Не мог ли он подумать, что вы в чем-то его обманываете или что-то утаиваете? Не спешите с ответом, это принципиально. Если Полосов, как вы сами говорите, остро чувствовал, улавливал малейшую фальшь, и вдруг он обнаруживает, что вы…
Нечаев. Можете не продолжать, я вас понял.
Из дневника И. К. Монастырской.
На исходе второй день. Обживаемся. Еще не все завезли, но работать можно. Ходила к арчовнику, это километра три вверх по ущелью. Ухитрилась в кровь сбить ноги, вся в ссадинах, царапинах, а топать туда и обратно придется часто. Надо поаккуратней. Илья прав: в экспедиции главный инструмент — ноги.
Он в лагере. Ждали утром, по рации предупредили, что с очередным грузом будет пассажир, но вертолет отменили. Из-за погоды. (А над нами солнце!). Авиация явно не в ладах с горами. Выползет где-то облачко с носовой платок — по всей трассе отбой.
Интересно, как он добирался? До райцентра наверняка на попутке, а остальные двадцать км? По тропе один? При случае спрошу. Впрочем, необязательно.
Когда вернулась в лагерь, он уже был здесь. Выходит, я знакомилась последней. Он высмотрел меня еще на подходе. Рубил сучья у кухни, опустил топор, ждет. (Вопрос: если бы не я, а кто другой, — тоже вот так бы ждал?). Взгляд любопытствующего ребенка. Или настороженность? Я обомлела: неужто тот, кто спрашивал Илью ночью? Как быть, признавать? Прохожу мимо, в упор не вижу. Он снова за топор: тук-тук.
Появился Малов, свел нас, представил. Как же — начальник! Ему коллектив сколачивать, о спайке печется. Бог ему в помощь. Мне не до знакомства, скорей бы разуться да ноги в воду. Молча посмотрели друг на друга, разошлись. Похоже, не из разговорчивых.
Минут через пять поднимаю глаза — стоит, в руках листья подорожника. Приложите, говорит, помогает. Полез бинтовать. Я ему: спасибо, как-нибудь сама. Тоже мне лекарь! Он сам по себе такой или…?
Лариса в восторге. Когда-то она успела с ним наговориться. Ее распирает от впечатлений, поделиться больше не с кем, в палатке мы вдвоем. Приходится выслушивать. Лариса уникальна, не уснет, пока не переберет языком все, что было с ней за день, плюс чего и не было. Фантазерка страшная. Но я не жалуюсь, это даже хорошо. Вечера в горах бесконечные, от скуки осатанеть можно. Так что Лариса здесь — клад.
Легли поздно. Фонарь зажигать не стали, на свет что только не лезет и не летит. Лежим в кромешной тьме, у меня в глазах от усталости цветные круги, все плывет, но слушаю.
Так вот мнение Ларисы: занятный, не как все, прозрачный (как это?), с ним легко, не опасный (в каком смысле?), где такого выискали? И еще: есть у него кто? Это уже чисто женское. Молоток девка! Час знакомыи такой активный интерес. А он?
…Проснувшись, слышу голоса. Малов: «Осторожно, не побейте». Он:» Донесу, не беспокойтесь». Третий: «Давай пошли, бодрячок. Уронишь — спущу следом». Третьего я из тысячи узнаю — Аркадий Степанович Ухов, сокращенно АСУ. Злой гений. Не столько гений, сколько злой. Без подковырок не может. Каждое слово сначала в чашу с ядом обмакнет, потом скажет. При нем становлюсь кровожадной. Страсть как хочется, чтобы кто-нибудь дал ему по шее.
Выбираюсь из палатки, вижу только спины. Он и АСУ с приборными ящиками прут по тропе. Малов, глядя им вслед, скребет затылок: кем-то или чем-то недоволен. И в такое-то утро! Тишина оглашенная, воздух — хоть пей!
Следователь. Он знал, что вы наблюдаете за ним?
Монастырская. Не думаю. Эдуард Павлович предупредил: полная конспирация, иначе вся затея насмарку.