О человеке и природе как едином целом написано много. «Все во мне, и я во всем», — писал Ф. И. Тютчев, которого Достоевский назвал поэтом-философом. Но проблема осознать целостность природы, другими словами, увидеть за деревьями лес, остается. Главный пункт экологической проблемы — целостность системы «человек — природная среда», в то время как главный пункт проблемы человека — обретение им внутренней целостности. Обе проблемы тесно связаны. Если человек не обретет целостности, он не сможет достичь целостности своего взаимоотношения с природой, и наоборот.
Производительные силы резко возросли в эпоху НТР, но труд остался преимущественно частичным, а бытие человека разорванным. Необходимо изменение характера труда, который должен в качестве предпосылки становления целостной личности стать всеобщим, универсальным. Целостность человека ведет к сознанию им единства с природой и решению экологической проблемы, Чтобы не было отходов веществ, находящихся не на своем месте, не устроенных как следует, чтобы, таким образом, замкнулся круг природы, о котором писал Б. Коммонер{45}, надо замкнуть круг человеческой жизни.
Здесь вполне уместно спросить, что же такое человек? Каково его состояние и поведение в данных исторических условиях?..
Мы часто слышим и утверждаем: все во имя и для блага человека. К тому же сводятся разговоры о гуманизации науки, техники, всех отраслей человеческой деятельности. Но что действительно нужно человеку? Без глубокой философской концепции человека все хорошие слова о гуманизме могут оказаться просто фразой и даже принести вред. Именно философия решает проблему человека, без чего нельзя определить, что же такое его благо и, стало быть, как относиться к окружающей природной среде.
Что есть человек — один из главных философских вопросов, и недаром столько сил было потрачено на попытки найти соответствующее определение. Они носили отпечаток конкретно-исторических условий, и большинство из них сейчас рассматривается как курьез. Известные определения человека Аристотелем как «политического существа» или Франклином как «животного, делающего орудия», выглядят ныне довольно нелепыми и не отражающими суть определяемого. Они для нас интересны скорее как отражение значения, которое придавали в Древней Греции государственным делам, или как выражение американского прагматизма, приобретшего большую ценность в эпоху обживания Северной Америки и борьбы ее народа за независимость.
В данных определениях фиксируются важные черты человека, но их нельзя рассматривать как его полную характеристику. Это ясно в отношении Аристотеля и Франклина, но менее заметно в отношении к общеизвестному, часто повторяемому и ставшему само собой разумеющимся определению человека как существа разумного. На самом деле такое определение столь же ограниченно, если вдуматься, как и приведенные выше, и несет на себе отпечаток западной рационалистической традиции, идущей от эпохи Просвещения. За этим последним определением скрывается просветительская идея о величии разума, и отражение ее в стиле западной и, в более широком смысле, всей современной жизни. Неполнота этого определения видна из того, что человек не только разумное существо; он не только мыслит, но и чувствует. В век господства рационализма можно считать разум чем-то настолько из ряда вон выходящим, что довлеет и определяет все поведение человека, но не ясно ли, что в основе мышления очень часто лежат чувственные побуждения.
На одном из заседаний общественного совета Института человека, проведенном журналом «Знание — сила», Г. А. Зеленко задал вполне оправданный вопрос: «Не впадаем ли мы в некую односторонность, сделав как бы самодостаточной формулу «Гомо сапиенс — человек разумный». По мнению Б. Б. Прохорова, «творческое научное мышление… соседствует с эмоционально художественным настроем». В. С. Ротенберг назвал эмоции «недремлющей памятью разума, ориентирующегося на творческий поиск», а С. А. Арутюнов подвел итог: «То есть мы потому и разумны, что эмоциональны»{46}.
