— Гриша? А ну сбегай, покличь Виктора, пусть идет сюда.
Он слышал, как стукнула калитка из сада, сидел спокойно-самодовольный, толстый, квас шибал ему в нос. Иван Михайлович икал с большим удовольствием. Опять хлопнула калитка, и из-за кустов показался Виктор. Весь в белом, с непокрытой, коротко остриженной, похожей на тяжелый шар головой, с маленькими, едва пробивающимися усиками, чуть улыбающийся, он в самом деле был хорош. Отец смотрел ему навстречу с улыбкой.
— Ты звал?
Виктор говорил теперь ядреным молодым баском. В свободных движениях, в свободной позе, как он уселся против отца, проглядывал человек сильный. Отец глянул на него любовно. Виктор грубовато-насмешливо сказал:
— Все считаешь?
Отец пропустил вопрос мимо ушей.
— Хотел я посоветоваться с тобой. Бездельных денег много оказалось. Лежат ни к чему. Процент на них самый малый идет.
Виктор сразу насторожился. Деньги? Это сила, он уже сознавал, будь серьезен.
— Много?
— Много, брат, по две сотельных.
— Двести?.. Ого! За двести пятьдесят можно поставить мельницу вдвое лучше меркульевской.
Но Виктор вспомнил:
— Ты бы заплатил Жеребцову за баржи. Сколько там у тебя? Пятьдесят.
Отец сразу нахмурился.
— Вот! Вот учи тебя, а дураком, должно, все-таки останешься.
Виктор улыбнулся.
— Что ты сердишься?
— Да как же не сердиться? Значит, будь эти деньги у тебя, ты бы их сейчас бух этому мошеннику? «Нате, господин Жеребцов, пользуйтесь!» Эх, растяпа!
— Да ведь платить-то все равно надо.
Отец побагровел от негодования.
— Надо. Кто говорит про то, что не надо? Да вся закорючка — когда. Сейчас мы платим ему пять процентов, и более никаких. А разве в деле капитал пять процентов даст? Эх ты, голова! Ты прежде всего на оборот гляди, а не на процент. Капитал в обороте в год может вдвое возрасти. А ты: «Отдай». Это из-за пяти-то процентов?!
— Сам же ты говоришь: две сотни гуляют.
— Вот то-то, что они тем и гуляют: дают только пять процентов. Так пусть они у нас побудут поелику возможно дольше, а не у другого кого.
— Ну, оставь до осени, в хлеб пустим.
— На это отложено. А больше откладывать — ерунда будет. Думаю я… вот про какое дело…
Иван Михайлович понизил голос. Виктор насторожился: кошка за добычей — котенок учится. Вдруг калитка торопливо стукнула, и из-за кустов выбежала Ксюта — горничная.
— Иван Михайлович, пожалуйте, гость приехал!
— Кто?
— Василий Севастьянович Зеленов.
Отец искоса глянул на Виктора. Виктор побледнел. Он понял, что сейчас настала самая решительная минута. Отец встал.
— Ну, Витя, пойдем!
— Я, папа, не пойду.
Оба они смотрели друг на друга с улыбкой. И оба они чувствовали, как внутри у них катится жестокое, страшное. Отец заговорил прерывистым голосом:
— Ты… понимаешь? Ради тебя приехал! Хочет посмотреть.
— Чего же меня смотреть? Я не картина.
— Поговорить хочет.
— О чем говорить?
Виктор глянул отцу в глаза и увидел страшное.
— Папа, ты перестань! — Виктор встал из-за стола. — Будем откровенны. Женить меня на Лизе Зеленовой тебе не удастся. Я сам себе выберу жену. Ну и… к дьяволу Зеленовых!
— А-а, ты так?
— Да, я так. Что это, в самом деле! Нас, как скотов, собираются свести.
— Как скотов?
— Да, как скотов! Ни она меня, ни я ее и видеть не желаем.
— Она желает тебя видеть.
— Ты уже справился об этом? Ага! Так я не желаю ее видеть.
— Виктор, это ты говоришь?
— Да, это я говорю. Ну, папа, довольно! Ты хочешь со мной навеки поссориться? Ссорься. Но знай: в этом пункте я никогда не уступлю. Не нужны мне ваши деньги. Мне с женой жить, а не с деньгами.
Иван Михайлович шумно задышал, лицо у него стало как свекла. Он захрипел приглушенно:
— А ты… знаешь? Я могу выгнать тебя… как бешеную собаку… на улицу?
— Ого!.. Выгонять? Что ж, выгоняй!.. Я могу уйти. Если хочешь, сейчас уйду.
Виктор повернулся и пошел по тропинке к дому, мимо оторопевшей, перепуганной Ксюты. Отец сделал два шага вслед ему, протянул руку, крикнул:
— Витька!
Виктор глянул на него через плечо, приостановился.
— Что, папа?
— Смотри. Прокляну!
Виктор повернулся к отцу весь, заговорил твердо:
— Папа, опомнись! Ты потом сам будешь раскаиваться. Смотри, папа! Ты, конечно, можешь меня проклинать. Это дело твое. А я все равно не уступлю тебе. Я не позволю себя женить. Я женюсь сам…
Иван Михайлович скрипнул зубами, застонал.
— У, подлец! Научился говорить-то?..
И грузно хлопнулся на скамью, у стола, сжимая руками голову, и разом встрепенулся, заорал Ксюте:
— А ты, сволочь, чего здесь стоишь? Ступай скажи, что меня дома нет. Пусть убирается к…
Ксюта бросилась бежать. Иван Михайлович упал головой на стол, вцепился руками в волосы. Виктор минуту стоял молча над ним. Потом заговорил:
— Ну, папа, перестань! Нашел из-за чего ссориться! Ты же подумай обо мне. Я же один у тебя, как и ты у меня один. И вдруг ссора из-за каких-то Зеленовых.
Отец дрыгнул плечами раз, другой, всхлипнул. Виктор беспомощно стоял над ним.
— Ну, папа, ну, милый!..
— Э, пропало дело! — Отец махнул рукой.
Из-за кустов поспешно вышла Ксения Григорьевна.
— Чтой-то у вас тут?
Увидев плачущего Ивана Михайловича, она вся затряслась, всплеснула толстыми руками.
