— Что тут за шум? — спросил недовольно Добрывечер.
— Мы к вам, — ответил Чардынцев, опережая секретаря, которая, судя по ее холодному лицу с надменно перекошенными тонкими губами, собиралась сказать что-нибудь язвительное по их адресу.
Добрывечер окинул Чардынцева медленным взглядом, словно пытаясь угадать, кто такой этот незнакомец, затем перевел глаза на Наташу, и ей показалось, будто он силился что-то вспомнить.
Наконец, отворив дверь настежь, Добрывечер пригласил их войти. В кабинете был тот же беспорядок, что и в цехе. Пыльные, давно немытые стекла окон, раскиданные по всей комнате стулья, чугунные отливки, шестерни, болты, валявшиеся на полу.
Проходя к столу, Добрывечер споткнулся об одну из деталей и сердито отшвырнул ее ногой.
На столе среди исписанных крупным размашистым почерком бумаг, как еж, ощетинилась окурками пепельница. Дым синеватым облаком дрожал у потолка, смешавшись с паутиной.
Пока рассаживались, Наташа успела бегло разглядеть Добрывечера. Это был большой, грузный для своих лет, мужчина с широким открытым лицом и горячими карими глазами. Было в этих глазах что-то глубоко затаенное, страдающее, и — удивительно! — такое выражение появлялось ненадолго лишь тогда, когда он задумывался, глядя поверх собеседника. Так в межветрие можно заметить камни на дне реки, но вот снова подул ветер и тебе видна лишь зыбкая чешуя волны…
— Из редакции? По поводу наших душевных переливов в связи с отдачей знамени сборщикам? — спросил Добрывечер, протягивая Чардынцеву коробку «Казбека». Он принял их за корреспондентов.
— Не угадали, — засмеялся Чардынцев, беря папиросу. — Впрочем, об этих душевных переливах нетрудно догадаться.
Добрывечер молча махнул рукой.
Наташа понимала, что ей нужно начать разговор с Добрывечером первой, так как ее спутник намеренно не торопился, желая, видимо, остаться с начальником цеха наедине.
— Я прибыла в ваше распоряжение, — сказала она, чеканя каждое слово, и подала Добрывечеру приемную записку.
Против ожиданий Наташи, Добрывечер приветил ее с шумной веселостью:
— О, дочка нашего Ипатьевича! Це дило! Мне как раз требуется шустрая дивчина — диспетчером.
— Вы невнимательно прочитали, товарищ начальник цеха, — улыбнулась Наташа. — Там написано — «ученица токаря».
Добрывечер залюбовался игрой ямочек на ее щеках.
— А це мы передилаем. Диспетчер — это ж начальство!
— Нет, я хочу работать именно ученицей токаря, — решительно отрезала Наташа, поправив рукой падающую на лоб упрямую прядь волос.
Добрывечер удивленно присвистнул:
— Ого!
— Ага! — в тон ему ответила Наташа. И Добрывечер и Чардынцев громко расхохотались от этого милого, по-детски простодушного ее озорства.
— И прошу поставить меня на ученье к Глебу Бакшанову.
— А почему именно к Глебу? — спросил Добрывечер, прищурясь. Наташа покраснела, но тут же, прогнав смущение, смело ответила:
— Глеб — лучший токарь.
— Вы видали? — спросил Добрывечер у Чардынцева, как бы призывая его в свидетели. — Сначала сказала, шо явилась в мое распоряжение, а теперь распоряжается сама!
— Я думаю, чтет девушка права, — поддержал Наташу Чардынцев, — получить профессию необходимо. И надо ей пойти навстречу.
Наташа с восхищением и благодарностью взглянула на Чардынцева. Нет, этот дядька ей положительно нравился. В нем виделось что-то большое, умное, сердечное, такое, что заставляет верить ему, идти за ним.
Добрывечер повернулся всем корпусом к Наташе:
— Ты знаешь, дивчина, сколько получает диспетчер, а? Шестьсот карбованцев в месяц! Шестьсот! А ученицей ты поначалу будешь получать карбованцев двести, да разве только еще синие очи Глеба впридачу.
Наташа вскипела, сердито поджала губы.
— Ну, ну, — заторопился Добрывечер, заметив ее негодование, — понимаю! Синие очи дороже карбованцев.
«Ничего-то вы не понимаете!» — хотела ему крикнуть Наташа, она уже уставила на него свои отчаянные, цыганские глаза, но Добрывечер протянул ей пропуск и примирительно сказал:
— Добре. Иди к Глебу. И нехай он тебя учит так, шоб ты в ученицах не засиделась.
Наташа вся засветилась от радости и, поблагодарив, вышла из кабинета.
— И вы — в ученики? — проницательно спросил Добрывечер.
— И я, — ответил Чардынцев. — До сих пор заведовал парткабинетом. — Потом, взглянув на Добрывечера, улыбнулся: — Я знаю, что вы сейчас подумали: «Ну и сидел бы в своем кабинете. Зачем людей отрывать от работы!» Так?
— Так. Вы отгадыватель мыслей. Можно поступать в цирк.
«Ого! Колется!» — заметил Чардынцев и быстро ответил:
— Я решил поступить к вам.
— Тот же цирк, хотите вы сказать?
— Вы тоже отгадыватель мыслей.
— Цирк, верно! — с горечью вздохнул Добрывечер. — Кем же вас поставить?
— Диспетчером, — ответил Чардынцев.
— Диспетчером? — удивился Добрывечер. — А вы знаете, якие качества должны быть у диспетчера? Быстрые ноги, меткий глаз и широкое горло!
— Все это у меня есть, — улыбнулся Чардынцев.
В воскресенье Чардынцев направился домой к Добрывечеру. В комнате Ивана Григорьевича царил такой беспорядок, что хозяин ее густо покраснел от неловкости.
