– Она не будет… говорить по телефону… Она… сказала, чтоб ты… не спешил. Она… тебя дождётся.
Я позвонил Дуняшке – та не ответила.
Остаток пути я пролетел на максимальной скорости, обгоняя всех, выскакивая на встречную полосу, отчаянно моргая дальним светом.
Джип Щепы стоял у калитки, я увидел его издалека, и едва преодолел искушение протаранить с разгона. Поступить так – значило потерять и свою машину, а она могла мне ещё пригодиться.
Здесь тоже недавно прошёл дождь, и после него из подсыхающей под вечерним солнцем травы поднялись комары, жуки и мошки, загудели вокруг меня.
Дуняшка выбежала ко мне, сияющая, мы обнялись; только потом я увидел в её руке клубок красных ниток.
– Дай сюда, – приказал я.
Дуняшка удивилась, но не возразила, я вырвал клубок из маленьких пальцев.
Протяжно заскрипела дверь, из дома вышла Мара, следом – Щепа.
Оба улыбались.
– Ура, – сказала Мара, – наш папа вернулся!
– Уходите оба, – прохрипел я, схватил Дуняшку за руку, прижал к себе. – Даю минуту.
Швырнул клубок в Мару; она ловко его поймала. Попросила:
– Не надо так грубо при ребёнке.
– Уходите, – повторил я.
Мара отмотала от клубка длинный кусок, оторвала, протянула мне:
– Возьми. Это поможет. – Кивнула в сторону дома: – Обкрути своему другу вокруг пояса и вокруг шеи, завяжи узлом. Это его не вылечит, но снимет боль на какое-то время. Я бы сама сделала, но он не даётся.
– Он не верит в твоё колдовство.
– Эй, – сказал мне Щепа, – возьми, попробуй.
Я ударил по протянутой руке Мары; нитка упала в траву, нам под ноги.
– Говорю в третий раз, и в последний: уходите.
Мара посмотрела на Дуняшку, прижатую к моему боку, вздохнула, развела руками.
– Я говорила, наш папа будет нервничать.
– Я не твой папа.
– Как же не мой, – сказала Мара, – если ты меня сделал? И меня сделал, и Евдокию сделал, обеих в одном образе.
Я сильнее прижал к себе дочь, но почувствовал, что она сопротивляется, и довольно сильно.
– Пусти, – попросила Дуняшка.
Я убрал руку. Она отбежала , посмотрела на меня с обидой.
– Папа, не злись. Мы же с ней – сёстры! Посмотри, мы похожи!
Возражать бессмысленно, подумал я; сходство – абсолютное.
– Ты взрослый мужик, – мягко сказала Мара. – А она девочка, и она быстро растёт.
– Она не может расти. Она деревянная.
– Может. Вот здесь. – Мара постучала пальцем по своей голове. – Сейчас ей лучше, чтобы с ней рядом была старшая сестра. Женщина, а не мужчина. Подумай сам, это очевидно.
– Пап, – сказала Дуняшка. – Это не навсегда. Я поживу у Мары, а потом вернусь.
– Нет, – ответил я, – ты не будешь у неё жить, и не будешь больше участвовать в этом разговоре. Иди в дом.
– Папа, ты не можешь мне приказывать.
– Могу. Ты ребёнок, я за тебя отвечаю.
– Папа! – крикнула Дуняшка. – Это у людей так! А мы же – не люди, мы – особенные! Я – деревянная! Я вышла из твоих рук!
– И я тоже, – сказала Мара.
Щепа помахал мне рукой.
– И я.
Мне показалось, что земля вылетает из-под ног, как скейтборд, – сейчас приложусь затылком.
Снова заскрипела дверь.
Стуча клюкой, из дома выполз Читарь, перекошенный, больная нога подгибается, ступня вывернута наружу и вбок.
Молча приблизился – мы все смотрели на него – и положил дрожащую руку на голову Дуняшке.
– Отпусти… её… братик… – просипел. – Пусть… учится в Москве… В лучшей школе, где… языки преподают… Она не бросит… тебя, она… будет приезжать.
– На каникулы, – добавила Дуняшка.
– На каникулы? – переспросил я.
Она кивнула.
– Мы с тобой прожили вместе всего две недели, – сказал я. – А ты уже хочешь уехать.
– Папа, я быстро вернусь!
– Мы её скоро назад привезём, – сказал Щепа. – Пусть она привыкает постепенно. Но учиться ей надо в Москве, а не в твоём Павлово. Я ей сделаю лучшую спецшколу, все концы есть. Не тупи, тут нечего думать, ребёнка надо развивать.
Пока я слушал их, они подходили всё ближе; я не фиксировал сознанием движение их тел, видел только, как их духи смыкаются передо мной – все абсолютно разные, но в этот момент объединившиеся.
– Папа, – сказала Дуняшка, – без твоего слова я не уеду. Если ты против – останусь.
Она подобрала с земли кусок красной нитки и обвязала Читаря за пояс, оторвала свободную часть и обвязала его шею – тот не возразил, стоял неподвижно, глядя на меня.
– Иди в дом, – велел я.
– Отец прав, – сказала Мара. – Иди в дом, дальше будет не для твоих ушей.
Дуняшка кивнула и ушла. Дверь в избу заскрипела в третий раз; это привело меня в бешенство. О чём думал, почему не сообразил смазать проклятые петли?
