Она и, правда, никак не могла ещё пропустить через свою некрепкую голову то, о чём её поставили в известность: и что ребёночек будет её, Евгеньин, сделанный с Павлом Сергеичем по взаимности и любви, и что не бросают её, а увозят в саму Москву, и не абы где проживать, а опять же с ними, в тамошнем высотном дворце, какой видала на открытке, что у слияния двух рек. И что не сам сказал ей, а через неё, через подругу жизни и мать своего дитя, а раньше бы такого не сделал, пожалел бы, слово бы нашёл ласковое и успокоительное. И что Женя его сама этого желает, чтобы жила и дальше при ней, а могла б сказать, что пускай, мол, остаётся, где была всю свою тоскливую жизнь, в этой безрадостной степной местности, доживать без никого. Но не сказала. И что хозяйка, откуда ни рассуди, гораздо лучше и человечней, чем сама она, Настя, которая придумывает разного и только всякое дурное нагнетает на Евгению Адольфовну из обычной тайной зависти и обиды, что одним, получается, всё и без трудов, а другим – по остатку. И никогда не угадаешь, чего у них в серёдке таится и ждёт своего часа. А вот только, выходит, дождалась и сама она, потому как сделалась им тоже не посторонней, хотя сам-то он так и не соизволил ответом её поинтересоваться, своей поручил, да уехал на службу.
Все сумбурные размышления про хорошее, доброе и остальное, перемешанное равными долями, вскоре улеглись, уступив место мыслям другого порядка, уже более практического и ни для кого не обидного. Тем более что Женя, всё это время проведшая подле неё в терпеливом ожидании конца стенаний, с пониманием наблюдала, как та расстаётся с остатками своих обид. А ещё, казалось Насте, Евгения понимала теперь всё и про всех, вместе и по отдельности. «Нет, всё же она больше хорошая, чем чужая, – думалось ей, – напрасно я так об ней, не заслужила она такого от меня, она ж, с другой стороны, не виновата, что Павел Сергеич приманил её и женой сделал. Она, может, сама б даже и не подумала в его сторону, если б он не зазвал её и не домогнулся сразу же, не дав от себя опомниться. Может, котьку завести им, чтоб для маленького забава была: как народится, тот уж подрастёт, играться станут с ним…»
– Ну что, всё? – улыбнувшись по-доброму, справилась Женя, дождавшись финала сцены. Само собой, то, чему стала свидетелем, расценивала не иначе как слёзы радости в связи с предстоящей жизнью в столице. Она и сама сейчас с удовольствием позволила бы себе нечто подобное, но было уже нельзя, вредно для маленького. И дала сигнал к пробуждению: – Начинаем потихоньку, Настенька?
Они не улетели ни через два дня, ни через неделю. Павел Сергеевич сумел выкроить несколько подходящих для этой цели дней лишь глубоко во второй половине августа, когда окончательно разделался с последствиями не так чтобы безукоризненно произведённого запуска и, утрясши с Центром новый план, согласовал его с Москвой. Кроме разобранного и упакованного дедова столика, старого фибрового чемодана, с которым она покидала Караганду, её же сумки через плечо и двух среднеразмерных Настасьиных баулов, личных вещей для переправки в новую жизнь у семьи не имелось. Остальной объём занимали книги, пластинки, кое-какие картины, которые Жене, как дочери художника, уже не хотелось оставлять в этой части географии их совместной жизни, и половина архива и бумаг из кабинета. Теперь они были настоящая семья: папа, мама, неродившийся ребенок и, за неимением настоящей, бабушка Настя, она же няня, она же домработница, она же запасное полено для поддержания ровного тепла в семейном очаге, если что. И это было ясно всем, кто сопровождал Царёва в Москву, когда семейство грузилось в самолёт со всей своей поклажей.
По прилёте у трапа, как обычно, ждала машина. Дальше пошло куда как интересней. Ни Женя, ни, само собой, Настасья такого не видали и потому с одинаковым любопытством глазели по сторонам всё то время, пока их везли до высотки. И если у Жени, по крайней мере, имелся хотя бы опыт путешествия в Евпаторию, то бедной Насте удалиться от родных мест на расстояние дальше, чем Владиленинск отстоял от разъезда Тюра-Там, так и не получилось. Кстати, с зарплаты ей, в связи с изменением жизненных обстоятельств, пришлось соскочить, и поначалу она испугалась, хотя всё, за что расписывалась в платёжной ведомости все эти годы, оставалось совершенно нетронутым и этой своей загодя отложенной на смерть тяжестью приятно выпучивалось теперь из боковой части баула. Сберкассам она не верила, уже начиная с первого заработка. Впрочем, Павел Сергеевич успокоил её ещё в тот самый день, когда Женя сообщила ему о полной готовности домработницы стать няней, и пообещал, что в деньгах та ничего не потеряет. А будет стараться, пошутил вдогонку, так сможет рассчитывать и на премию.
«Я сама тебе премией всю жизнь была, – подумала она довольно беззлобно в ответ на его слова, – даровой и безотказной…»
