— Освободили. В постановлении выездной сессии Верховного суда сказано, что К. был осужден без достаточных законных оснований!
— Пожалуйста, подробно.
И я рассказал Александру Александровичу о материалах, которые мне дали читать для экспертизы, и о ходе процесса. Лишь однажды он прервал меня, рассмеявшись, когда услышал, что прокурор, тот самый, который обвинял К. несколько лет назад, в своей речи в защиту старого приговора спутал понятия «эстетика» и «эстетство». Потом он помрачнел, долго молчал, шагал по кабинету вкривь и вкось, явно взволнованный.
— Ну, продолжайте, — наконец попросил он, а когда я завершил рассказ, повторив формулировку приговора, тихо произнес: — Ну, слава богу, что так… Это существенно, потому что подтверждает еще раз складывающееся мнение у руководства, что были нарушения законности… Убежден, партия поправит дело. Наша великая и мудрая партия. Она смотрит правде в глаза! Тем более, если она горькая. Как тигру надо глядеть, если встретишь его в тайге. Так у нас на Дальнем Востоке говорят…
Затем, оборвав фразу, он поблагодарил меня и замкнулся в своих мыслях. Мне ничего не оставалось делать, как попрощаться и уйти.
В последующие три года, вскоре уже как секретарю парткома Московской организации писателей, мне приходилось встречаться с Александром Александровичем еще чаще, и не только на заседаниях секретариата Союза, которые он вел уверенно и просто, демократично, или на собраниях партийных и творческих. Было немало бесед с ним на творческие темы. Обычно недолгих… Союз приобретал все большую роль и значение в формировании литературного процесса и вообще культурной жизни страны.
Фадеев постоянно был очень занят, дни его были перегружены союзными и общегосударственными делами до предела. Полушутя-полусерьезно он нередко жаловался, что на творческую работу у него не остается ни времени, ни сил. Да, сил. Здоровье его сильно пошатнулось из-за хронической болезни печени.
— Вот лягу в больницу, вплотную займусь новым романом, — сказал он мне однажды.
Фадеев задумал тогда большое сочинение о современном советском рабочем классе, о металлургах. Наконец он получил длительный творческий отпуск и уехал на Магнитку и жил там у друга-сталевара несколько месяцев.
По возвращении Александр Александрович с воодушевлением рассказал о людях и делах металлургического гиганта.
— Знаете, я как-то обновился, что ли, впитав как губка, живую жизнь рабочих людей. Уже написал довольно много. Но есть и закавыка в технической проблеме, какую хочется поставить.
И все ж мне казалось, что здоровье его не улучшилось. Вскоре он лег в больницу.
Бывая в правлении Союза, Александр Александрович охотно принимал и писателей, и читателей по самым разным делам, но беседовать любил по творческим вопросам. Он читал многие посылаемые ему и приносимые рукописи и затем обсуждал их с авторами, но и нередко просил читать «для контроля моего субъективного мнения», как говорил он, работы и своих товарищей по секретариату. Несколько раз давал рукописи мне. Помнится, прислал воспоминания одного старого большевика из Оренбурга с поручением («если приглянется») поговорить с каким-либо издательством и предложить, как и просил сам автор, ему в соавторы «приличного литератора».
Сумрачный весенний день пятьдесят шестого. И все же как хорошо в лесу! Горько пахнет прошлогодний лист, зеленью пушатся березы и огромные ивы на плотине переделкинского пруда. А ели как будто потемнели, — очевидно, так кажется по контрасту.
Слева, за плотиной, от шоссе отходит переулок-тупичок. Ныне он носит имя Всеволода Вишневского. Переулок упирается в ворота дачи Фадеева. Я иду быстро, спешу. Александр Александрович позвонил вчера вечером и попросил приехать к нему. Ему нездоровится, и последнее время он почти не выезжает в Москву.
— Приезжайте к полудню, если сможете. Пообедаем и побеседуем.
«Домоправительница»-экономка Анастасия Николаевна открывает дверь, приводит на узкую застекленную веранду рядом с большой комнатой на первом этаже. Стол здесь уже накрыт на двоих.
— А мы ждем, — говорит она. — Александр Александрович у себя, наверху, сейчас его позову.
— Но вы же меня не ждали, — говорю я шутливо-иронически, указывая на два прибора.
Анастасия Николаевна протестующе поднимает руку:
— Нет-нет, что вы! Александр Александрович сказал, что будет у вас разговор тет-а-тет. Ву компрене?
В последнее время мне не раз приходилось видеть Фадеева утомленным, полубольным. Теперь он показался совсем плохим. Лицо в желтоватых тенях, синяки под глазами, резче обозначились морщинки у рта. И пожатие руки его было не таким, как обычно, не энергическим, коротким, а вялым.
— Благодарю, что приехали. Садитесь вот сюда, напротив, удобнее будет вести беседу. Вам что налить? Водочки?
На столе бутылки «Столичной» и сухого грузинского вина.
— Лучше вина.
— А мне сейчас ни капельки ни того, ни другого. Печенка сразу начинает реагировать. Отвратительно!
Он налил в бокалы. Мне — вина, себе — минеральной, придвинул салат.
— Ваше здоровье. — Фадеев отпил из бокала и как-то горько усмехнулся.
