— Ну, дает. Вот о чем человек думает?
— Не надо, Маняша. Может, она заболела.
— Может быть. А вы тут сносно жили. Думала, совсем доходите. А у вас мясо, картошка, масло. Эй ты, иди сюда! — крикнула она Гале.
Галя пришла на кухню.
— В школу ходила?
— Ходила, — буркнула Галя.
— Врешь?
— Ходила.
— Ночевала дома?
— Дома.
— Врешь?
— Дома.
— Ладно. С тобой разберусь потом. А сейчас будем готовить ужин. Профессор, что бы ты хотел поесть?
Лешу в семье стали звать Профессором после того, как он пятый класс кончил без троек.
— Ну, это… — замялся Леша.
— А грибной суп?
— Это да!
— Тогда вот рубль и сгоняй за сметаной.
Он сгонял, а когда пришел, суп уже варился, и по квартире ползли живые запахи настоящей еды, он подошел к кастрюле, нюхнул грибной запах и даже зажмурился.
— Ну, Маняшечка, ну, вообще!
— А картошку как хочешь — пюре или жареную?
— Жареную, Маняшечка, жареную. И, жаря картошку, Маша рассуждала:
— Завтра или послезавтра пенсия. Это мы дотянем. Но она-то на что рассчитывала?
— Ну, правда, может, заболела, — то есть Леша как бы уговаривал Машу ничего плохого не говорить про мать.
— А что с мясом делать? — Маша поняла желание брата защитить свою любовь к матери и пожалела его, и Леша был благодарен ей за это. — А что? Съесть его.
— Хорошо сказано, мой мальчик, — голосом опытного сыщика сказала Маша. — А в каком виде?
— А в простом.
— Точно. Мы его располовиним. На сегодня и на завтра.
А Леша с восторгом (чуть, конечно, преувеличенным) нюхал то кастрюлю с супом, то жарящееся мясо, то картошку. И глаза закатывал — ну, не могу. И слюни сглатывал (тут не преувеличивал — слюни его давили).
Они ели суп со сметаной (да какой! за рубль семьдесят, густой и неразбавленной), а потом дошла очередь и до второго. И как же золотились ломтики картошки, ровненькие, один к одному. А мясо было мягким, из него вытекала горячая кровь, и Маша дала Леше большой красный помидор, и блестел его глянцевитый бок, и был помидор так туг и красив, что его было жалко резать. Но когда Леша его все-таки разрезал, вернее, развалил, то помидор не брызнул соком, потому что мякоть его была туга, и она лоснилась от белого налета спелости.
Вместо чая Маша поставила на стол тарелку винограда (прятала в холодильнике, сюрприз, значит), и ягоды были крупные и почти белые. Они были покрыты едва заметным бархатистым налетом. И прозрачные, так что в тумане желтоватой мякоти угадывались коричневые косточки.
И после каждой ягоды Леша жмурился и закатывал глаза аж куда-то к затылку и прицокивал языком.
А потом, откинувшись на табуретке, спиной налег на стену и руки бросил в изнеможении — а все, напитался, и он был почти пьян. Понимал — вот это и есть нормальная еда.
— Ну, все, пузо набили, — сказала Маша. — А что там по телику?
— Сейчас посмотрим, — сказала Галя.
— А кто посуду помоет?
— Я! — охотно вызвался Леша.
— Давай! А мы там. Сестры ушли в большую комнату, чтоб поговорить, и прикрыли кухонную дверь, чтоб Леша, значит, не мог слышать их разговор. Но Леша как раз хотел слышать, и он дверь открыл, и уменьшил воду, чтоб не мешало постороннее журчание.
— Ты чего такая притруханная?
— Ничего.
— Не ври. Тут некоторое молчание. Это Галя, видать, раздумывает, говорить сестре правду или нет. Тут послышался плач Гали, даже надсадное рыдание, вот с этим вывертом подвывания — ы-ы-ы!
— Что за дела такие, Галя? — в голосе Маши строгость.
Молчание.
— Уж не залетела ли ты, подружка?
Молчание.
— И сколько?
— Три.
— Недели?
— Нет, дня.
— Ну, не реви. Может, и ничего. Ты все-таки хилая глиста. И кто? Генка?
— Не знаю, Маша.
— Ну, ты, Галина и б…., — убежденно сказала Маша. Этой несправедливости Галя не могла выдержать и протянула:
— Ой-ё-ёй!
Вот это «ой-ё-ёй» следовало понимать так, что от кого бы и слышала такой упрек, но только не от тебя.
Нет, дело не в том, что Маша плохо и со скрипом училась, а в том, что неполных пятнадцати лет Маша бегала из дому и болталась по судам (морским, понятно). Нет, не плавала, а прибивалась к какому-нибудь пареньку, чье судно стоит на ремонте. Когда паренек уплывал, она прибивалась к другому пареньку.
И она проявила чудеса изобретательности, чтоб только не учиться и не работать.
Однажды Маша сказала матери, что устроилась в городе учиться на повара И поскольку мать всю жизнь работает в городе, они полгода каждый день ездили вместе на электричке шесть сорок. Вместе входили в метро, и только мать втыкалась в вагон, Маша разворачивалась и ехала домой досыпать.
— А ты не ой-ё-ёйкай! — строго сказала Маша. — Надо ведь на плечах иметь голову, а не сундук с клопами. Что думаешь делать?
— Ну, Маня, — жалобно проныла Галя, мол, ты старшая сестра, вот и помоги, а иначе я тебе фиг бы сказала что.
— Ну, что делать? Тебе ведь даже пятнадцати нет.
— Ну что — мне теперь под электричку лезть, как Анна Корейкина? Не возьму ребенка — и всё!
— Это понятно. А до того?
Леша, хоть и не до конца осознал, что грозит их семье, не выдержал и крикнул:
— Бутылку водки — и все дела!
— Да иди ты! — огрызнулась Галя.
