Они так подолгу говорили на кухне, потом он шел на свой диван, а она — к себе. Так они дружили. Но никто, конечно, не верил в эту дружбу. И были, возможно, правы.
Она всё-таки чуток была влюблена в его эпатажность, в его умение носить длинное черное пальто, и смокинг с концертной бабочкой.
Его картавость выдавала в нем некую нерусскость. А уж то, что вся комната его и диван были завалены нотными листами, с непонятными на них знаками, только прибавляло в ней тайного восхищения к недосягаемому для нее человеку.
Но однажды все изменилось. Его сочинение заметили, он был приглашен на студию звукозаписи и на киностудию. И случилось так, что женился на иностранке и жил уже постоянно за рубежом.
Иногда звонил не очень трезвым и рассказывал какой у него дом — он построил. И наконец, опять у него рояль. Красный красавец. Он даже грозился прислать фотографию.
Жена у него была на этот раз китаянка или кореянка. Но о ней он говорил мало.
Сообщил только, что родила она ему дочку.
И все, пропал на много лет.
А потом вдруг — ночной международный. И опять:
— Как ты была права. Ты меня предупреждала. Ушел я.
— А рояль? — без всякого интереса спросила она, потому что знала дословно ответ.
— Рояль — у нее. В доме. Мне некуда его поставить…, — признался он с горечью.
И грозился приехать, и просил разрешения у нее пожить.
Она разрешила. И подумала, что надо пригласить настройщика.
Ей было очень жалко бездомного музыканта Александра. Но еще больше ей было жалко красный рояль, который некуда было поставить.
И нельзя было ему это объяснить. Она вздохнула и набрала телефон настройщика. Открыв крышку своего пианино и подмигнула ему:
— Дружок твой приедет. Готовься. И начнется наша настоящая жизнь.
Она-то знала о настоящей жизни всё. Понимала о ней крайние лучшие проявления. Это когда ты у себя дома, все дела делаются под звуки живой, совсем живой, новорожденной, можно сказать, музыки.
И вся серость из жизни уходит, а остаются беседы по вечерам, за столом. И дышит на нем горячий суп.
Последний звонок его был спустя год. Он звонил и долго, и увлеченно рассказывал о новой своей музыке и о Музе к ней.
Он женился в очередной раз. И все бы было ничего, но убила ее мимоходная информация, что он был в их городе на Новый год, но до нее так и не дошёл.
Она и это ему простила. Все победила приятная его картавость.
Она долго не могла понять, чего не хватает ей в этом старинном особняке в центре города, куда она перебралась за огромную доплату из блочной многоэтажки.
А когда поняла, то сильно удивилась.
Ей не хватало в новом жилье ее звуков. Да, звуков, которые она, прислушавшись, не замечала, и которых вдруг так заметно ей стало не хватать в толстостенном новом ее жилище.
Все звуки жизни не приживались здесь, а стеклопакеты уберегали слух и от возможного шума с улицы. Была в комнатах какая-то неживая, тревожная тишина.
На кухне не слышно было слегка скрипуче-напряженного гула лифта. Который всегда, предупреждая, оповещал её о возможном госте. Желанном, или не очень.
Всегда было ей хорошо слышно, когда лифт останавливался на ее этаже, а он был последним, разъезжались как-то по-музыкальному его двери. А дальше она слышала шаги. И по ним узнавала, что кто-то удостоил её визитом. На площадке была всего одна квартира.
И теперь, сидя в бездонной тишине нового своего жилища, она понимала, что ей не хватает приглушенного хода лифтовой кабины, которая каждый раз сулила невнятную надежду — а вдруг?
Но «вдруг» не случалось несколько лет, и она, наконец, решилась на смену дома, смену адреса.
Засесть себе в основательном доме со стенами, как в крепости, и попросить у этих стен защиты от ненужных надежд, на возвращение в мир, который она почему-то потеряла. Но ей удобнее было думать, что это мир потерял её. И пусть теперь ищет ее, единственную и неповторимую.
Но мир не заметил ее отсутствия в нем, а отнесся к её уходу в никуда легкомысленно и поселил ее в новый дом с нерожденными еще в нем привычками. И она послушно согласилась и стала жить в новой этой беззвучной жизни.
Во всем здесь была изоляция. На калитке — код, на воротах — тоже, а уж в парадную — аж три, и еще один ригельный замок, чтобы никто лишний не вошел, ключи имелись только у счастливых жильцов.
У всех на площадке были тяжелые металлические двери, какого-то блиндажного вида, и за ними — тишина, как будто никто и не жил за этими хмурыми дверьми.
Она открывала часто у себя окно настежь и вбирала тогда слышимые звуки, ее радовали даже зловещие крики ворон. Дети природы.
Но ничто ей не могло заменить любимый гул поднимающейся кабины лифта. Без него невозможно было даже уснуть. У себя на старой квартире, она легко засыпала, когда слышала, как из поднявшегося лифта выходил ее сосед, таксист. И тогда можно было уже засыпать спокойно. Все как бы были дома.
Она никому даже не рассказывала об этой странной привязанности ко звукам прежнего жилья.
Ее бы не поняли и приписали бы вычурную оригинальность — и желание повыпендриваться.
