Он вздохнул с радостным облегчением. И поскольку это было воскресенье, пошел в бар.
Его бодрило здесь всё. И добреющие от выпитого улыбчивые лица. И хмурый уставший бармен, по губам которого он узнавал название коктейлей или сорт пива.
Вереница, слепая, постоянная, лиц непонятным образом укрощала в нем весь негатив, всякое раздражение к пустякам.
Здесь Дмитрий чувствовал причастность к жизни. Разнообразие ее воодушевляло его и успокаивало. Здесь он узнавал от посетителей одни и те же новости, только в разной интерпретации, аранжировке, можно сказать. А лица, дополнительно промелькнувшие за окнами, казались ему загадочными, и после исчезновения их из поля зрения, Дмитрий еще долго думал о возможной их жизни и ее вариациях.
Иногда, сидя в баре, он подумывал и о себе. Почему так жалко живется ему там, вне бара.
Его работа, хоть и была хорошо оплачиваемой, но не любимой, жена была, хоть и любимой, но ее было как-то много и громко. И он никогда не говорил ей слова благодарности, она бы их просто не услышала. Она жила с телефоном в руке, вела блог матери близнецов и была в этом деле большим докой и хлопотуньей. Дмитрий понял это сразу и не приставал к жене ни с какими пошлыми любезностями и благодарностями. Он ей, как бармену, поднимал руку, приходя или уходя из дома. И она равнодушно поднимала руку, в которой не было телефона.
И ничего другого уже не могло произойти в их жизни, которую дополнительно украшали и цементировали милые близняшки. Впрочем, они тоже полны были своих интересов, и им было уже как-то не до родителей.
И это Дмитрия радовало, и он мог не спешить покидать бар. Наслаждался тем, что никому нет до него дела, а ему не нужно говорить поспешно-приличные слова благодарности.
И это добавляло Дмитриной стати какой-то пригодности.
Но все оборвалось странным и малопонятным образом.
Когда он пришел, то бармен Петя подозвал его к себе.
— Слушай, здесь такое дело, ты не ходи сюда больше. Ты вызываешь подозрение у определенных людей.
Дмитрий не понял.
И тогда Петя пояснил:
— Думают, что ты филёр, следишь. Прибьют ненароком на всякий случай. А кстати, я и сам в тревоге, зачем ты все сидишь, сидишь. Так что побереги свою жизнь, — Петя повернулся резко к нему спиной.
И тут из Дмитрия выпрыгнуло непроизносимое им слово.
— Спасибо, спасибо.
И он как-то даже испугался своего страха и этого слова.
В другие бары Дмитрий не пошел и вовсе. Он потерял к ним всякий интерес.
И более того, он с ужасом увидел и здешнюю нелюбезную публику, и грязь на полу, и мокрые разводы на столе.
И окно, в которое он любил рассматривать прохожих, показалось ему грязным и мутным.
Дмитрий, выскочив из бара, все шел, шел по улице и не мог остановиться, проходя мимо, мимо зовущих знакомых вывесок баров, к которым его так тянуло. Где было так спокойно всегда, и казалось, проза жизни, плесневелая и злая, не достанет.
Достала. Куда же было идти?
Конечно, он пошел домой.
Жена удивленно вскинула бровь, но подала ему в коридоре домашние тапочки и удалилась с телефоном.
— Спасибо, — сказал Дмитрий в спину удалявшейся жене и заметил про себя, что ему удобно говорить это слово. И он, запев речитативом это «спасибо» на все тональности и лады, нагнал жену в конце длинного коридора и пропел ей прямо в ухо слово благодарности.
И Дмитрий вдруг понял, что никогда больше не пойдет в бар, а будет дома. Ему стало приятно быть первооткрывателем темы благодарности в себе. Старая блажь сбежала, уступив новой. Но Дмитрий надеялся, что это вовсе и не блажь, а навсегда.
Сначала он смотрел на себя как на космонавта, который обнаружил вдруг себя в состоянии невесомости.
Он чувствовал, будто тяжеленные гири вечных обязательств отстегнулись от ног, и он стартовал в эту самую невесомость, где был одинок и свободен.
Леонид радовался этому новому в себе состоянию, хотя было немножко стыдно за жалкий свой отъезд, можно сказать побег, от своей большой любви, которую звали Катей, в которую он был влюблен чуть ли ни с первого класса, и к ногам которой намеревался сложить всю свою жизнь.
Оно бы может так и случилось, но Леониду пришлось уехать в другой город, он поступил в аспирантуру. И поначалу подлой этой разлуки, он каждый день звонил, а то и не один раз, слал послания, и действительно скучал по Катерине, он даже подыскивал квартиру, чтобы снять и призвать её к себе.
Но как-то так случилось, что квартиру он снял и дешево, и в центре города, но когда он в первое утро проснулся в ней, он был полон каких-то новых ощущений, невнятных, непривычных, но очень приятных почему-то.
Во-первых, он проснулся очень ранним утром. За окошком свиристела тонюсеньким голоском птичка, будто призывала его открыть поскорее глаза и увидеть рассвет.
А он был розовый и добрый. В маленьком облаке застрял веселым спектром луч встававшего над городом солнца.
