Растерянная Ольга отступила в комнату.
И тут она поняла, что их встречу снимают. Мотя, обнимая ее, что-то горячо говорила в микрофон.
— А это что такое? Экзотика. Это пальма? — тараторила она.
— Снимай! Снимай, — она все обнимала Ольгу и потом, наконец, объяснила. — Я веду блог — «Шок из провинции». Вот ездим по местам, таким вот. Снимаем, как люди живут. Или не живут? — обратилась с вопросом она в глазок камеры.
Тут она заметила очки на кофейной ветке.
— Какая деталь! Как на елке! Здесь — вечный Новый год!
Оператор снял и очки на ветке, и пачку газет и журналов в кадке, потом снял скромный вид из окна.
— Всё! — доложил он Моте. — Во! — показал он большой палец, от восторга.
Ольга, оглушенная всем этим грохотом и светом, все еще ничего не понимала.
Наконец, свет был выключен, и микрофон — тоже.
— Ну, здравствуй! Олечка! Ты извини шумное такое появление. Но мне нужен был эффект неожиданности.
— Шок, шок, шок — это главное, — подтвердил рыжебородый оператор, снимая скудное убранство дома. Он с интересом посмотрел на ватрушку в противне.
— Это для нас? — спросил рыжебородый и хотел поддеть пальцами кусок пирога.
И тут Ольга пришла в себя.
— Нет! Не вам, — она сорвала с крана кухонное полотенце и шлепнула оператора по спине.
Мотя пыталась приобнять её, успокоить. Но не была понята. Ну совсем.
Ольга громко ногой распахнула дверь на лестницу и стала толкать в нее рыжебородого.
Мотя пыталась удержать ярость Ольги, но вдруг закричала:
— Снимай, снимай!
И уже через минуту всё было кончено. Еще они повозились у двери недолго, а потом было слышно, как отъехала машина.
И все разом стихло. Ни звука. Ольга присела на табурет и вдруг неожиданно увидела себя в зеркале. Растрепанная, всклоченная и мало на себя похожая, она удивилась своему отражению.
Шок был у нее везде — в волосах, голове, глазах. И даже рот был открыт.
Визит Моти удался на славу.
Ольга вдруг рассмеялась.
— Ну, и пусть, ну и ладно. Чего с них взять, — она подошла к кофейному деревцу, потрогала листочки.
А деревце тоже, наверное, было в шоке. Приняло прожектор за яркое солнце. И его обманули тоже.
Ольга сняла с ветки очки, взяла у подножия деревца с края кадки недочитанную книгу. И отрезала себе ватрушки. Потом налила себе чаю, и подумалось ей этак весело, что, может, и пирогу теперь есть имя. «Шок-пирог».
А что — звучит. «Шок» — от слова шоколад. Похоже. Теперь она будет называть ватрушку-подружку «шок-пирогом».
Она подумала о Моте, как она, интересно, живет, но не расстроилась, подошла, пошире отдернула шторы, чтобы было посветлее. За окошком был закат. И он окрасил листья кофейного дерева в розовый цвет. Это было диковинно красиво, и Ольга пожалела Мотю, что она никогда не увидит этой красоты.
Добрым быть невыносимо. Обременительно и тяжко. Эта мысль появилась у Лили, когда она долго ожидала, пока мужчина, толстый и запотевший, опрокидывал в себя стаканчик со святой водой, невзирая на очередь к этому, внушительному по размерам, баку. Никто в очереди не роптал, все смиренно ждали, когда утолит жажду свою этот турист. По тому, как он вдовольствии прикрякивал, и крепкой своей ладонью ополоснул лицо, было видно в нем приезжего, в котором накопилась тоска по этой соборной роскоши, и себе в ней.
Лилиан едва сдерживала в себе гнев к этому странному типу, ей так и хотелось напомнить ему, что здесь он не один, а — очередь. Но она понимала, что и она не в супермаркете, и лучше бы ей помолчать.
Наконец, мужчина напился и, после где-то двадцатого стаканчика, отступил, и Лилиан смогла набрать себе в бутылку из бака с медным краником, ярким и чистым от частого касания рук.
Отошла и направилась к выходу, пытаясь унять раздражение, которое вызвал у нее этот потный толстяк, утолявший свою какую-то бездонную жажду.
И вдруг она снова увидела его крупную фигуру на площади у собора.
Он стоял, широко расставив ноги и задрав голову. Он так же внимательно смотрел на купола собора, так же жадно и неистово, как тогда, у бака, пил. На лице его было какое-то сильно разумное восхищение тем, что он видел там, наверху.
Лилиан тоже посмотрела вверх. И ничего, кроме привычных для неё маковок, не увидела. Вид у них был обычный, и привычный для нее.
И вдруг этот мужчина схватил ее за руку — она была ближе всех из толпы к нему, и громко так крикнул:
— Вы видите? Нет! Вы это видите? Красота какая!!!
И он затряс, сжал руку Лилиан, как близкого товарища обнял.
Лилиан хотела выдернуть свою руку, но неожиданно ей понравилось это новое ощущение.
— Вы видите?! — все спрашивал незнакомец, как бы приглашая ее вступить в какое-то его братство.
И Лилиан не стала выдергивать руку из горячей ладони незнакомца. А он уже не отпускал, и тянул ее вперед, будто хотел обойти с ней собор по всему его периметру.
Лилиан хоть и напугала его восторженность, но и подкупила — милой какой-то детскостью и провинциальностью.
— Очень, очень красиво, — подтвердила она, надеясь, что мужчина отпустит её руку.
