Обшарпанное жилье Александра Павловича состояло из двух комнат — его кабинета и спальни матушки, которую он чтил, ублажал и боялся. Из-за последнего боязливого своего состояния он всякий раз оттягивал момент своего возвращения со службы. Сварливый характер матери сделал его спину сутулой, а голову — седой.
Александр Павлович преподавал студентам историю театра и кино в одном из творческих вузов. Был обожаем студентами за кротость, щедрость в зачетке. Они довольно тесно общались, но никогда Александр не приглашал их в свой дом.
Увы! Там было тесно, и мама не рада была гостям.
В обиходе и употреблении Александра часто мелькало мрачным знаменосцем огорчительное слово «увы». И всем сразу было понятно, что он — человек занятой и не может тратить свою жизнь на всякие пустяки. Особенно обижались женщины на его вежливое «увы, не смогу…».
У Александра была всё-таки одна страсть — это книги в молодости, а в сегодняшних днях — интернет, конечно же, в этой «увывной» его жизни. Он приходил вечером домой, наводил блиц-уборку, готовил ужин себе и матушке, потом мыл посуду, потом они длительно беседовали.
Потом, дождавшись материнской усталости, он выходил из ее комнаты и шел к себе в кабинет. Здесь было какое-то неистовое количество книг, и полки книжные нависали грозно над хилым диванчиком, озвученным пружинами.
Александр входил к себе, и ему очень хотелось закрыть за собой дверь, но этого делать было, увы, нельзя. Он должен был ночью быть чутким, мало ли что может понадобиться матери.
Он включал компьютер, подключался в мировую жизнь, блуждал в ней очень осмысленно, со знанием своего дела и причастности к другому, полному важных для кого-то дел.
Так проходили несколько часов, пока он не улавливал сонной крепкой тишины из комнаты матери. Он босиком подходил к её кровати, чтобы убедиться в её отсутствии, её строгого глаза, возвращался к себе в кабинет, с облегчением выдыхал и тянулся к верхней полке. Там, из-за толстенного тома словаря Даля, он доставал бутылку виски и красивый стакан с толстым тяжелым дном и, стараясь не издавать громких звуков, тихонько наливал себе дружеского своего напитка. И, сделав первые три глотка, как вдоха, в наслаждении и блаженстве замирая, как крепкий напиток занимает собой всё пространство внутри его худого нескладного тела. Потом почему-то говорил кому-то «привет!» и, уже залпом, выпивал остатки из стакана. А бутылку осторожно укрыл опять томом Даля.
Все это он делал очень тихо и быстро, как бы зная о том, что ночную эту дружбу может кто-то нарушить и отнять.
Александр через открытые двери глянул в комнату матери. Та спала, и тогда Александр опять потянулся за Далем. И уже налил себе более нагло золотого напитка. И потягивал его не спеша, маленькими глотками, и при этом не терял бдительности, убирая стакан подальше за монитор.
Так роскошно проходила ночь, пока Александр, не наевшись разного прокисшего текста, не написав своей очередной резкой статейки о никудышном этом мире и глупых людях в нем, успокоенный и почти обессиливший от упоительной своей свободы, храбро вставал из кресла своего и, так же храбро, закрывал дверь своей комнаты, чтобы уже ничто не помешало ему рухнуть на звонкие пружины диванчика и на секунды до засыпания подумать, что он — свободный человек, и никто ему не смеет мешать жить так, как он хочет.
И он с огорчением подумал, что у него завтра в институте нет первой пары.
— Увы! — вздохнул Александр.
Ему очень бы хотелось пойти уже к своим студентам, чтобы рассказать им о возможном и прекрасном, пережитом им только что состоянии, но он быстро уснул.
Ему очень не хотелось услышать раннее шлепанье тапок матери, идущей в своей жизни, по своим делам.
Мать, проходя мимо двери комнаты сына, открыла ее пошире и, любуясь спокойным во сне его лицом, пошла себе дальше, успокоившись налаженным порядком.
Она не выносила закрытых дверей в её доме.
Неожиданно упал с полки небрежно поставленный том Даля. Он ухнулся на диван — прямо в ноги Александру Павловичу. И это было похоже на чей-то благодарный жест.
Александр пошевелил ногами — и томик был сброшен небрежно на пол. Александр лег поудобнее и, понятно, ничуть не укорился сброшенной на пол книгой. Он спал свободно и широко. И действительно — был свободен, той своей «увывной» жизнью.
Мать, проходя мимо, увидела книгу на полу, подняла, и хотела поставить на место, но там оскорбил ее взгляд пузырь с виски. Она быстро схватила, поставила Даля на его место и бесшумно вышла, унося пузырь с собой.
Покой и тишина, наконец, вошли в дом, чтобы переночевать в нем.
А утром — опять покинут его с первым звуком оживающего быта.
В этот мир нас больше не пригласят — был уверен врач Касаткин, глядя на унылую очередь перед его кабинетом.
— Не пригласят, — вздохнул он и понял, что с этим знанием нужно что-то делать.
