Входим в просторный холл. Часть помещения отгорожена бархатной темно-зеленой шторой. В оставшейся части размещена дорогая крупногабаритная мебель тридцатых годов, полировка в свое время тоже, вероятно, сообщала ей зеленоватый оттенок, но сейчас она неопределенного цвета. Свисающая с высокого потолка хрустальная люстра потемнела и покрыта пылью. В углу тускло мерцает лампа под огромным абажуром из розовой материи с коричневатыми пятнами от влаги. На стенах висят друг против друга два больших альпийских пейзажа с интенсивно-красными от заката ледниками. Что-то претенциозно-безвкусное и вместе с тем обветшавшее и поблекшее было в этом холле, в котором как бы запечатлелись следы мещанской сытости и давнишних кутежей. В приоткрытую дверь видна ярко освещенная комната. В нее и ВЕОДИТ меня хозяйка. Между холлом и светлой комнатой всего лишь одна дверь, но, переходя порог, человек попадает из одной климатической зоны в другую. И причина этого ощущения не только в том, что комната хорошо прогрета электрическим радиатором. Стены свежевыкрашены в бледно-зеленый цвет. На одной из них висит под стеклом большая репродукция с подсолнухами, которая, насколько простираются мои познания в искусстве и насколько можно верить подписи, отпечатана с картины Ван Гога. Низкий гардероб, кровать, маленький письменный стол и четыре табуретки — все сделано из белого дерева, — вот и вся меблировка. Светло, приветливо и дышится свободно.
На столе огромный букет белых хризантем и несколько раскрытых книг. В пепельнице тлеет сигарета. Эти детали вместе с довольно кислым выражением лица хозяйки объясняют мне ситуацию.
— Значит, что же получается? Только человек сел за работу, и какой-то идиот приходит ему мешать… Что-то в этом роде, не так ли?
Танева слегка улыбается, и мне кажется, что лед начинает таять.
— Да, именно так. Исключая, конечно, резкость определения.
Она замечает, что я с интересом разглядываю мебель, и добавляет:
— Если вам это нравится, я могу дать адрес кооперации.
— Нравится. Все, кроме табуреток.
— А что вы имеете против табуреток? И обивка приятная.
— Обивка — пусть. Но это же не стул, на котором можно откинуться.
— Зато табуретка занимает мало места. И, что самое главное, она дешевле стула.
— Дешевле всего сидеть на полу по-турецки.
— Напротив, это очень дорого, — снова улыбается Танева, — потому что предполагает мягкий ковер.
С этими словами она берет сигарету из пепельницы и спешит к двери:
— Извините, пожалуйста… А то выкипит вода…
Оставшись один, я подхожу к бюро, смторю на раскрытые книги, потом сажусь на одну из этих отвратительных табуреток.
— Извините, — говорит Вера Танева, которая возвращается в комнату с подносом в руках. — Я поставила воду для чая. Вы пьете чай?
— Чай? — отвечаю я, вздрогнув. — Разве у меня вид больного?
Вера осторожно ставит поднос на стол.
— Вы пьете чай только тогда, когда болеете?
— В интересах истины следует признать, что не пью даже тогда. Впрочем, это неважно, налейте. Нужно пользоваться советами врача. Вы ведь врач, не так ли?
Вера кивает утвердительно, наливая в чашки чай из фарфорового чайника.
Первое впечатление меня не обмануло: хозяйка действительно красивая женщина. Лицо спокойное и светлое, — как и обстановка вокруг. Приятная манера поведения — без кокетства. И вообще прекрасные внешние данные. Что не мешает ей быть далеко от Перника и, в частности, от одной конкретной жительницы этого города.
— Сколько вам положить сахара? — спрашивает Вера, поднимая глаза.
Вопрос ставит меня в затруднительное положение.
— Положите, сколько нужно. Я же вам говорил, что не имею опыта в употреблении чая. Так куда, вы думаете, уехал ваш дядя?
— Предполагаю, что в провинцию, — отвечает Вера, подавая мне чашку. Она садится у стола, помешивает ложечкой чай и отпивает с таким наслаждением, словно этот напиток не только по цвету, но и по вкусу напоминает коньяк.
— Почему предполагаете? — спрашиваю, машинально помешивая свой чай.
— Потому что он сказал, что едет в провинцию.
— И все же вы не уверены в этом, а только предполагаете…
Вероятно, чай мой достаточно размешан. Это меня успокаивает. Значит, я могу временно оставить чашку на подносе и закурить.
— А вы всегда принимаете на веру то, что вам говорят? — отвечает Вера, наблюдая за моими неуклюжими манипуляциями с чашкой.
Видя, что я достаю сигарету, хозяйка услужливо подает мне пепельницу и продолжает чаепитие. Просто удивляешься, как люди могут испытывать наслаждение, наливаясь горячей водой.
— У меня недоверие — нечто вроде профессионального вывиха. Но вы — врач… Притом — детский врач…
— Детские врачи — не дети.
— Принято. Итак, ваш дядя сказал, что уехал в провинцию, но вы в этом не уверены. Можете объяснить, откуда такое недоверие к близкому родственнику?
— Вы очень быстро делаете свои заключения… — * замечает Вера, и я не пойму, иронизирует она или нет.
— Но я прав?
— Вы правы.
— Итак?
— Вы правы. Но вы очень просто ставите вопросы, касающиеся самых сложнах вещей. Как я могу в двух словах сказать, откуда идет мое недоверие, если оно накапливалось в течение многих лет?
