Он смотрел, следил за синим огоньком и чувствовал, как кисти рук становятся тяжелыми... Тяжелыми и очень напряженными... И вдруг. Так неожиданно, как подносишь к губам кружку, чтобы глотнуть молока - а там вдруг кефир. Он увидел очень отчетливую картинку, ограниченную, как будто у него там очень маленькое поле зрения, но в этих границах все очень четко: угол стола, коричневый, деревянный; пишущая машинка - голубовато-серая с черными клавишами, в ней заправленный лист, и еще пара листов лежит слева от машинки на столе, наискось, они сдвинуты относительно друг друга. Свет такой, как бывает, когда солнца много и комнату от него прикрывают, у него такой особенный цвет и движение: занавеска слегка колышется от ветра. Свет слева. Он удивился.
Пишущая машинка?
А потом сообразил, что вообще-то да, что же еще? Если начало семидесятых. Ну не компьютер же, в самом деле.
От этого понимания испытал огромное облегчение и радость. Или не от понимания. Просто - радость. Радость от этой картины. Как будто она сама по себе очень дорога сердцу. Как будто все внутри откликается на нее теплом, энергией, светом.
Это была первая картинка, которая не рассеялась при попытке ее рассмотреть. Он все же разглядывал ее торопливо, боясь потерять: клавиши черные, круглые, под ними очень отчетливо был виден механизм, эти черные изогнутые железки, он даже не сразу вспомнил, как они называются. Сколько лет он близко не видел пишущей машинки? Все его клавиатуры за последние лет десять - серые пластиковые кнопочки с красными и черными буквами. Он захотел увидеть клавиши - и смог их увидеть. Они были круглые, черные, на них отчетливо были видны металлические желтые латинские буквы.
От этого разглядывания радость захватила его всего, затопила до самого горла. Он едва смог ее описать, найти слова, чтобы верно передать ее силу и ее смысл. Он говорил: это место моей силы и свободы, это работа, которую я люблю и которая получается, как дышать. Которая имеет смысл.
Потом он нашел еще такие слова: так рыцарь узнал бы свой меч.
Но, еще не успев отдышаться от радости и гордости, царивших в нем, он стал шарить вокруг, ощупывать руками привычную картину мира, искать возможность списать эту картинку на что-то здешнее, точно бывшее. Например, большая комната в институте, с аквариумами, чучелами рыб, столами научных сотрудников, с бородатым ихтиологом, знакомым его матери, который давал поиграть толстую многоцветную шариковую ручку, привезенную из-за границы... Бумажных куколок-принцесс, которых для него вырезали из бумаги мамины коллеги. Там, конечно, кажется, были пишущие машинки, даже и с латиницей, наверное. Он не мог утверждать это с точностью, но хватался за эти воспоминания и держался за них изо всех сил. Он не мог не понимать, что там совсем другой свет - прямой и однозначный электрический свет, и там есть аквариумы, чучела, ручка, принцессы, а пишущая машинка не оттуда.
Но он честно попытался.
"У людей с высокоразвитым интеллектом бывают сколь угодно фантастические и невероятные бредовые идеи. Критическая способность не ликвидируется, а ставится на службу бреду".
Когда я в первый раз пришел к М., я захотел увидеть город. Будь с этим желанием, сказала она. Говоря попросту - сиди и желай этот город, желай увидеть его, отдайся своему желанию, дыши... им. Но я не увидел города. Я только почувствовал... свет. Свет был слева, такой, какой бывает над морем - живой, текучий и трепещущий. И его было много, яркого играющего света, но я видел его как будто в маленькое окошко, и больше ничего не мог различить. Края поля зрения были размыты и затемнены. В остальном картинка была точно такой, какими бывают воспоминания: четкой и определенной, и в то же время утекающей, растворяющейся при попытке сосредоточиться на деталях, если не разглядел их когда-то.
Первое, что я сделал - я сказал себе: это было в детстве, здесь, мы ездили на море с мамой, если идти со станции к пляжу, море было слева.
Да, я это помню.
Я был уверен, что видел сейчас совсем другое море, но этого ведь просто не может быть. Так не бывает. Нельзя верить всему, что думаешь.
Больше я ничего не видел про море в тот раз. Только запомнил: оно слева.
Если бы я жил в том городе, окно должно было бы выходить на север.
...
Тот первый сеанс и еще один следующий я не записал сразу, только через пару недель. Очень жалею об этом, потому что невероятно трудно восстанавливать последовательность событий даже по горячим следам. Слишком много эмоций, слишком этот опыт не укладывается в рамки обычных представлений. Теперь я записываю все, что могу вспомнить, каждый раз сразу после работы, и то порой путаюсь и не могу вспомнить, последовательность.
