…Да, Мути прав, исключительно культурно мы провели там вечер. А добирались домой на попутной машине какого-то незнакомого парня-ингуша, потому что Мути просадил не только двадцатку своего зятя, но и пять рублей, которые мать дала ему на сигареты на целую неделю (отец делает вид, будто не знает, что Мути курит).
— Вот так, жалкие люди, надо жить! — сказал нам Мути, когда расставались. — Вы боретесь за существование, а мне подавай люкс-существование!
…Получается, что Джамбота сняли с работы из-за меня. А я даже имени его не называл.
Шло совещание молодых рабочих, это на второй день после нашей поездки в Большой город.
О чем только не говорили выступающие! О нормах, тарифных сетках, о том, что состаришься, пока тебе разряд повысят, потому что квалификационная комиссия работает плохо.
Почти все заводское начальство тут собралось. Правда, директора нет, он в отпуске. Главный инженер все записывает себе в блокнотик. Секретарь райкома партии очень интересуется выступлениями ребят, вопросы задает. И про бытовые условия спрашивает, про перебои с материалами, про подведение итогов соревнования. Спросил, нравятся ли станочникам конкурсы по профессиям, а у нас только один раз такой конкурс и был. Видно по его вопросам, что знает он все наши дела, а сейчас хочет наше мнение слышать. Ребятам все это приятно, выступают откровенно, некоторые — прямо с азартом.
Я вижу, Хаса́н, наш секретарь заводского комитета комсомола, сидит как именинник. Он всегда очень доволен, если ребята проявляют на собраниях активность. Его тоже критикуют, а он доволен, потому что активные выступления — признак боеспособности комсомольской организации (такие его слова я слышу на каждом собрании).
— Ну, кто еще? — спрашивает главный инженер и оглядывает зал; обращается с улыбкой к Мути: — Говорят, на перекурах ты главный оратор?
— Вот там я и выговорился, — не теряется Мути; а когда все кончили смеяться, он солидно добавляет: — Я думаю, тут справедливые выступления были. Только вот токари почему-то молчат. А ведь здесь и Шамо и другие, которые умеют толково выступать.
Я прямо-таки обомлел, потому что еще ни разу на заводе не выступал. А главный инженер заглянул в список и говорит:
— Шамо? Асланов? Пусть, пусть выскажется. Самые перспективные кадры у нас те, кто кончил ПТУ…
Я встал, кусаю губу. Ноги как ватные. Лица плывут в глазах. Успел я только заметить, что Хасан сморщился, скис. У него всегда, когда на меня смотрит, такой вид делается, словно зуб заболел.
Кто-то ткнул меня в спину кулаком так, что я чуть не задохнулся, и — шепот Алима-Горы:
— Или говори, или сядь, дубина…
— Гора, Гора, не мешай товарищу выступать, — строго постукал главный инженер карандашом по графину.
Так бы я и сел молча, если бы не расслышал сквозь смешок, раздавшийся в красном уголке, как хохотнул Джамбот.
Я почувствовал, как вспыхнуло мое лицо, и произнес:
— Надо, чтобы разговаривали всегда… с уважением. Любой начальник.
— Кого ты имеешь в виду? Кто? — спросил главный инженер.
— Любой начальник.
— Ну-ну. Продолжай…
— А то снижается производительность труда.
— Конкретнее!
— На семнадцать процентов, — ответил я конкретно и сел, потому что все опять засмеялись.
После совещания мы пошли гурьбой по вечернему поселку к бульварчику и расселись на скамейках под лампой дневного света. Я не мог смотреть на этого предателя Мути; Алим-Гора ругал его вовсю. Однако Мути не чувствовал себя виноватым.
— Шамо выступил отлично! — говорил он. — Согласитесь, ребята, он настоящий оратор. Критикует остро, смело. И конкретно, с процентами в руках. Конечно, даром ему это не пройдет, но ты сам говорил, Гора: пусть Шамо проходит термическую закалку.
— Вообще-то правильно, нечего нам помалкивать, — поразмыслил Гора. — Чего же ты, Шамо, прямо не назвал имя Джамбота?
— Думаешь, начальство не поняло? — удивился Мути. — Секретарь райкома переглянулся с главным инженером и так зыркнул глазами на Джамбота… Говорят, женщины уже бегали и в дирекцию, и в райком жаловаться на этого грубияна. Вот увидите, снимут его с работы! Но месть он должен объявить не женщинам, а нашему Шамо.
— Какую месть? — спросил кто-то из ребят. — Что ты выдумываешь.
— Вот чудаки! — рассмеялся Мути. — Вы думаете, заводской забор спасает нас от диких обычаев?
И он взялся расписывать, как все произойдет дальше. Из-за выступления Шамо Джамбот теряет работу. Следовательно, и оклад. Значит, ему нанесен зе — ущерб. Возмещать этот ущерб до тех пор, пока Джамбот не получит новую должность, обязан виновник «зе», то есть Шамо. Думаете, через нарсуд? Нет, Джамбот туда не побежит. Он обратится в самозваный мусульманский суд — «кхел». Это будут несколько нейтральных старикашек, они должны разобрать по совести тяжбу Джамбота к Аслановым. После каждого заседания дедушка нашего Шамо — Марзи — должен резать для «кхел-хо» — судей — барашка, поэтому старички постараются долго тянуть дело и провести побольше «заседаний». Само собой разумеется, после каждого съеденного барашка палка Марзи будет гулять по спине Шамо.
