— Не знаю, сэр.
— Но должен же ты хоть знать, откуда они приехали.
— Мне было два или три года, сэр, когда меня принесли в приют Айрин. Женщина сказала, что нашла меня плачущим на углу Бауэри и Деланси. Так мне рассказывали. А еще мне рассказывали, что я бегал голышом по галстучной лавке. Или по салуну Максорли, сэр, а мужики усадили меня на стойку и напоили добрым старым ромом. Или что меня нашли на последнем ряду в Театре Пастора на Четырнадцатой улице. И что я не плакал, а хохотал. Якобы я посмотрел весь репертуар. Мальчишки в приюте коротали время, рассказывая мне такие истории. Один даже говорил, что я сын Лотти Коллинз, сэр. Мол: «Ты же так хорошо поёшь. Конечно, ты сын Лотти Коллинз». Когда «Нормания» стояла в порту на карантине из-за холеры, она была на борту. Мол, там у нее начались схватки. Мне столько всего нарассказывали, что я уже ничему не верю.
— Коллинз? Да она просто чертовка! Как там она пела в самой известной песне?
— Там поется так, сэр:
Что-что, а песни я знаю.
Густав проворчал что-то одобрительное.
— Эпидемия-то в девяносто втором была, тогда тебе было бы сейчас всего семь лет. Не похоже на правду, хоть ты и тощий.
— Да, но я не знаю, сколько мне точно лет.
— На каком языке ты говорил, когда тебя нашли?
— Немного по-итальянски, немного на идише, немного по-английски. На чем в гетто говорят.
— Похоже, помотало тебя по гетто.
— Похоже на то.
— Посмотреть на тебя, так ты и впрямь можешь быть кем угодно. Не удивлюсь, если твой отец был еврей, мать — ирландка, а еще кто-нибудь — итальянец. Или наоборот, — и Густав рассмеялся.
— И я не удивлюсь, сэр.
— Ты что-нибудь знаешь о Германии?
— Только из нескольких заголовков. Почти все немцы уже перебрались из гетто в районы получше. Знаю портовые города, откуда корабли с русскими приходят: Бремен и Гамбург. «Патриа» из Бремена сегодня на якорь встала в Южном порту. Завтра наверняка причалит.
— А больше ничего?
— Кайзера знаю, сэр. Прекрасный человек этот кайзер. А еще Гауптман в Берлине.
Густав долго смотрел на деда, отстранясь.
— Знаешь, может, ты вообще с Луны свалился.
— Я уж давно так думаю.
— И ты никогда не хотел узнать, что за женщина тебя в приют привела? Может, это и была твоя мать.
— Такую в Нью-Йорке второй раз не сыщешь. А если она меня отдала, то уж точно назад не возьмет. У меня дела поважнее. Надо все время думать, как бы разжиться деньгами.
Еще никто и никогда не задавал деду столько вопросов сразу. Если старик вообразил, что может за куски и табак расспрашивать его сколько влезет, он ошибается. Дед уже собирался выскочить из кеба и убежать, но вдруг кучер задал вопрос, который его потряс и заинтересовал:
— Знаешь, парень, почему я каждый раз тебя бью, когда ты воруешь?
— Может, потому, что я дурной?
— Не потому, что ты дурной, а для того, чтобы ты не стал дурным. У меня двое сыновей было. Старшого несколько лет назад море забрало. Он рыбак был, ловил сельдь в Северном море. Так уж случилось, и ничего не поделаешь. Меньшой был твоих лет, когда помер. От туберкулеза. Тоже ничего не поделаешь, так ведь?
— Да, сэр, ничего.
— Ежели Господь решил, что твоим сыновьям суждено сгинуть, то они сгинут. Всю жизнь в церковь ходишь и молишься, а для Бога это не в счет. Но ты ж еще не понял, почему я тебя бью. Меньшой мой тоже воровал. Каждые две недели приходилось его забирать из участка на Элизабет-стрит. И каждые две недели я его бил до синяков. Но не потому, что зла ему желал, а потому, что любил. Хотел, чтобы он человеком стал.
Кучер несколько раз громко кашлянул и немного отвернулся от деда. Он теребил усы и вроде как собирался выйти из кеба. Но, открыв дверцу, тут же ее закрыл.
— Под сиденьем одеяло. Можешь часок здесь полежать и поспать. Я пока не буду брать клиентов. Вот тебе деньги за две газеты. Потом протрешь газетами пол, что-то тут грязно. Спи спокойно, я прослежу, чтоб тебя не тревожили. — Дверь за Густавом закрылась, но вскоре он опять заглянул: — И вот тебе еще десять центов, завтра поешь как следует. Спрячь их хорошенько, да не потрать на пиво или табак.
Ошеломленный, не веря своему счастью, дед улегся и накрылся одеялом. Но едва он задремал и начал падать с луны на землю, как его разбудил бас Густава:
— А что там еще за атаман в Берлине? Там что, война началась?
— Нет, сэр. Гауптман — это просто фамилия какого-то театрала, ничего такого. Старая новость, ноябрьская.
