Было совсем не больно, это ведь была просто мертвая кожа – но почему-то очень грустно. Грустно было лежать, без движения, как кукла, и смотреть, как родная сестра, которая несколько часов назад промывала рану, бережно укрывала ее, забирает фрагмент тебя.
Пусть это был крохотный ошметок кожи – это все равно ты, твое тело, твоя собственность.
Сестра, не вставая, проползла в сторону своей кровати и достала из-под нее литровую банку. Маленький, черный, тонконогий лягушонок болтался в воде, и было сложно понять – живой ли он. Но когда сестра открутила крышку, и опустила кончик пинцета – лягушонок судорожно дернул ногами и заглотил его. Я не могла больше смотреть и зажмурилась. Тошнотворная тревога придавила меня к кровати.
– Ты спишь? – испуганно прошептала сестра.
Я ничего не ответила.
На следующий день я забралась под ее кровать, исследовав все пыльные завороты и тупики между обувными коробками, в которых хранились ее тетради, книги и другие личные вещи. Банки с живой лягушкой нигде не было.
Это было за год до ее отъезда. Тогда моей сестре было уже почти семнадцать, она давно не собирала икру и засушенных лягушек. Поэтому мне было сложно решить – было ли это реалистичным вязким запоминающимся кошмаром или случайно подсмотренной таинственной, запрятанной, но по-настоящему значительной жизнью сестры?
