Он закрыл за собой дверь и, сунув руки в карманы широких брюк, принялся прохаживаться между кроватями, хитро поглядывая на ребят, замиравших от любопытства.
— Спите? — спросил он наконец.
— Ага! — радостно хихикая, хором ответили Бубырь и Нинка.
— Вот и чудесно. Животы, носы, руки, ноги в порядке?
— В порядке! — подтвердили Бубырь и Нинка.
— А может быть, вы бациллоносители? — подумав, спросил он страшным голосом.
— Нет, нет, нет! — завизжала Нинка.
А Бубырь просто не знал, что это такое.
— Очень хорошо, — сказал Андрюхин, щелкнул Бубыря по носу и ушел.
Ребята тотчас уселись на своих кроватях и вытаращили друг на друга глаза.
— Орлы, не спать! — завопил Бубырь. — Сейчас мы пойдем к Юре!
— Пойдешь ты, как же! — не удержалась Нинка, всей душой веря, что Бубырь прав, и не спуская глаз с двери…
Но прошло полчаса, час… Заглянул приставленный к ним матрос и, ворча, выключил свет.
— Спать, воробьи! — хмуро сказал Пашка и демонстративно повернулся носом к стене.
На следующее утро их разбудили на рассвете. Женя вывела ребят на ют, усадила в плетеные кресла, сунула по булке с маслом и велела сидеть.
— А если кто будет гнать, скажите — вам здесь приказал сидеть сам адмирал.
И ушла.
Вскоре появились во главе с боцманом матросы и принялись натягивать леера, отгораживая именно ту часть палубы, где находились ребята.
— А ну давай отсюда! — хмуро брякнул боцман.
Проиграв партию в шахматы, он про себя совершенно твердо решил, что не дело ребятам быть на боевом корабле.
— Нам сам адмирал позволил! — заявил Бубырь.
— Я тебе покажу адмирала! — И боцман, ухватившись за плетеное кресло, поднял его было вместе с Бубырем, но откуда-то сверху начальственный голос коротко приказал:
— Отставить!
Торопясь поставить кресло, боцман чуть не уронил его.
— Продолжать работу! — изрек тот же голос.
После этого боцман решил, что Бубырь — самое серьезное испытание для моряка. Замкнув ребят в тугую ограду лееров, матросы ушли, зато вскоре начали накапливаться пассажиры линкора — ученые, писатели, журналисты, официальные представители правительств. Они толпились с двух сторон отгороженного пространства, оставляя свободной сторону, обращенную внутрь корабля. Ребята начинали чувствовать себя неловко. Было такое ощущение, что их посадили в клетку, а вокруг собираются зрители, правда с очень почтительными, даже радостными лицами, но явно ждущие чего-то. Ребята заерзали в своих креслах, пряча глаза от толпящихся взрослых и внимательно рассматривая зеленую бездну за бортом. Они не решались на глазах у всех переговорить друг с другом и выяснить, что же это все значит.
Вдруг раздались негромкие, осторожные, ласковые аплодисменты. Все смотрели в глубь корабля, на проход, по которому меж двух шеренг матросов в парадной форме медленно катилось большое кресло.
В нем с растерянным лицом, встревоженным и радостным одновременно, полулежал Юра Сергеев.
Ребята узнали его сразу, но сердца их сжались, когда они увидели, какой он стал худой, слабый и бледный до желтизны. Какой он стал беззащитный! Словно охраняя его, ни разу не взглянув по сторонам, не спуская глаз с Юры, шли по бокам Анна Михеевна и Женя, а сзади — академик Андрюхин.
Ребята давно встали со своих плетеных кресел и, не зная, что делать, то передвигали кресла в угол, то начинали тоже аплодировать, то оправлялись, стараясь принять независимый вид. Леера приподняли, кресло проехало к самому борту линкора, и тотчас на всех кораблях эскорта загремела музыка; заглушая ее, понеслись радостные крики, суда одно за другим стали выбрасывать сигналы:
Тогда он негромко заговорил:
— Дорогие мои друзья… Мне жаль, что я не могу всем вам пожать руки! Но произошла ошибка. Меня приветствовать не за что! Как и вы, я всем обязан нашей Родине, давшей нам среди других чудес великую науку нового общества! Многим мы с вами обязаны тем, кто ее создает, и прежде всего — великому русскому ученому Ивану Дмитриевичу Андрюхину… Не могу скомандовать кораблям салютовать в его честь, в честь науки… И все же я дам свой салют!..
И он беспокойно зашевелился. Ему протянули трепещущий белоснежный комок — голубя, затем другого, третьего… И вот один за другим из его рук несколько голубей взмыли в сияющее небо…
