Разумеется, я познакомилась с ним за те шесть недель летних каникул 2005 года. Я узнала Рональда Папена и многие его очаровательные свойства. Мне нравилось, как он меня слушал. В его взгляде лежало не только любопытство или предвестие его, то есть интерес. Он часто смотрел на меня так, будто пытался совершенно серьёзно выслушать научный доклад. Разумеется, его мир был бесконечно далёк от моего. Он и моё желание однажды сходить на The Dome тоже мог бы пропустить мимо ушей. Но он спрашивал потом, что это такое, и я, дико жестикулируя на пассажирском сиденье, оглашала ему это, а он, кивая, ехал по Хамму. Под конец он сказал «неслыханное дело» или «ну ты подумай только!» И в этом не было ни следа иронии.
Я знакомилась с ним, когда мы сидели у реки Эмшер, ели бутерброды с сыром, и он мне рассказывал историю вупперской орхидеи, которая цветёт на всех речушках и каналах розовым цветом, вытесняя все местные виды. Я знакомилась с ним, когда вечером ещё раз шла в туалет и видела, как он лежит на диване, спящий, с книгой на носу. Когда я потом скользнула к нему, чтобы выключить у него свет, он убрал книгу с лица и сказал: «Ты смотри-ка, я и правда задремал. Так, конечно, мир не спасёшь».
Я знакомилась с ним, когда он мягко ругал свою старую машину или обнаруживал, что кто-то в супермаркете сделал перестановку и теперь невозможно найти равиоли. Это был один из немногих случаев, когда у меня складывалось впечатление, что он испытывает стресс. Я знакомилась с ним, когда мы сидели в нашем Бич-Клубе и он пытался объяснить Ахиму, что понятие «отец земли» не имеет ничего общего с выдающимися фертильными способностями главы государства.
Я знакомилась с моим отцом, когда он, разбитый, но не сломленный, возвращался из своего одинокого рейса продаж и когда он весело, а то и в эйфории, помечал в гроссбухе заключённые договоры. В конце я знала даже печальную историю жизни Рональда Папена. Только моего отца я ощущала редко, поскольку эту роль он играть не любил. И я думаю, что и не хотел. После стольких лет отсутствия в жизни его дочери упасть как концертный рояль с пятого этажа и после удара просто продолжать играть там, где перестал четырнадцать лет тому назад, было бы невозможно.
И мы наслаждались друг в друге не большими патетическими жестами воссоединения семьи, которое ведь вовсе и не состоялось, а моментами тихого согласия, какое бывает только между родителями и детьми: краткие прикосновения, взгляды, взаимопонимание людей, имеющих много общих генов. Но мы не говорили об этом. Он не обнимал меня. И я его тоже нет, потому что к этому у нас не было привычки.
Его жизненная исповедь, которую я по сей день вспоминаю в связке с берегом Рура в Мюльхайме, глубоко меня тронула. Он был мне так близок в своём покаянном признании, что я чувствовала его слова воплотившимися во мне. Я была как Рональд Папен. Только он принимал наказание за свои действия. Более того: он объявил наказание частью своей идентичности.
Вечером я его спросила, что он собирается делать, когда склад опустеет. Мы с ним как раз там наводили порядок и готовили тортеллини из пакетика. Он предложил мелко искрошить колбаску и добавить туда, но это оказалось не так вкусно, как мы ожидали. Он рубил эту колбаску своим тупым кухонным ножом и сказал:
– Понятия не имею. Тогда я тоже буду пустой.
– Ты мог бы путешествовать.
– Я и так путешествую уже четырнадцать лет.
– Но ты мог бы выезжать и за пределы Рурской области.
– Разве что поехать на Камчатку. – Он на мгновение замер, потом отложил нож, пошёл к своей полке, нашёл пластинку и крикнул: – Я это так давно не слушал. Манфред Круг и гениальный Гюнтер Фишер.
Он вынул пластинку из конверта и поставил её.
