— Разговор у нас получился хороший, — с непонятной медлительностью проговорил Степан Прокопович. — Но вызвал я тебя совсем по другому делу. Ты, конечно, знаешь, что год этот неурожайный. А государству нужен хлеб. Есть указания — во всех колхозах больше полкилограмма на трудодень не давать!
— У нас урожай сносный! Хватит и для плана и для людей! — одним духом выпалил Тарас.
— Все равно. Придется вывозить на заготовки все, что уродило, кроме семян и… по полкило на трудодень.
Тарасу показалось, что отяжелел воздух. Спиной ощутил, как устало дышит в окно разморенный солнечным жаром летний день, а спине делается зябко.
Будто издали услышал приправленный горькой смешинкой голос Григоренко:
— Так что немедля всем нам надо становиться жрецами и Цицеронами.
Тарас ответил пресекшимся от волнения голосом:
— Степан Прокопович… А мы тово… Мы уже выдали на трудодень по килограмму…
Григоренко окатил Тараса ледяным взглядом и яростно громыхнул кулаком по столу.
Из Будомира Тарас возвратился перед полночью, поэтому сегодня проснулся позже обычного. Когда открыл глаза, увидел, что возле кровати стояла Докия и смотрела на него с теплой любовной улыбкой. А горенка — спальня Тараса и Докии — сияла от переполнявшего ее солнца. Светлые и пышные волосы Докии, ниспадавшие на красную блузку, будто горели в ярких лучах, и блузка будто горела. Сама Докия тоже светилась, ясно-голубые глаза ее, похожие на два лучистых солнца, ярко освещали чуть загорелое курносое лицо.
— Здоров спать! — Докия засмеялась звонко, по-девчоночьи, и Тарасу послышалось, будто в горле жены перекатились серебряные горошинки. — Минут пять гляжу на тебя, а ты не просыпаешься! Ну разве так можно — не чувствовать законной супруги? Да еще храпишь так, что мухи от страха разбиваются о потолок. — И снова весело перекатились серебряные горошинки.
Тарас, вдохнув тонкий запах духов, струившийся от Докии, поднялся и расправил плечи так, что под майкой хрустнули кости.
— У-у, медведь… — снова любяще засмеялась Докия и, порывисто обняв мужа за горячую со сна шею, прислонилась щекой к его небритой щеке. — Сейчас же бриться! А я побежала в школу. Сегодня кончаем ремонт.
Не успел Тарас опомниться, как Докия, дурашливо потрепав рукой его густую шевелюру, крутнулась на низеньких каблуках, быстро застучала ими по глинобитному полу и скрылась за дверью.
Через несколько минут Тарас стоял в большой горнице перед зеркальным шкафом и торопливо водил старой дребезжащей электробритвой по щекам и подбородку. Свет из окон падал на него со стороны, и Тарас видел себя в зеркале в полный рост — в поношенных хромовых сапогах, в армейских бриджах, местами запятнанных машинным маслом (Тарас не расставался с мотоциклом, и от пятен уберечься ему трудно). Белая трикотажная майка подчеркивала широкую, крепкую грудь и тугие мускулы на сильных, крупных руках. Лицом, да и телом Тарас был похож на отца, каким тот был в молодости: смуглые обветренные щеки дышали здоровьем, глаза из-под черных бровей смотрели на мир улыбчиво и с чувством собственного достоинства, свидетельствуя о доброте и внутренней силе.
Кончив бриться, Тарас повернулся к этажерке, чтобы взять с верхней полки флакон с одеколоном, и встретился с мертвенно-пристальным взглядом отца. Игнат сидел на топчане, спустив долу единственную ногу, а обрубок второй в подвернутой и прихваченной ремнем штанине положив на распорку деревянного костыля, прислоненного к столу.
В горнице, кроме них двоих и спавших за марлевой занавеской детишек, никого не было. Югина хлопотала где-то на подворье возле сарая, откуда доносилось нетерпеливое хрюканье двух подсвинков.
— Чего ж не хвалишься новостями? — спросил Игнат, заскрипев костылем.
Тарас налил на ладонь одеколона, плеснул им в лицо и, закряхтев от жжения, ответил:
— Неважнецкие новости…
— А все ж таки? — Игнат нетерпеливо заерзал на месте.
— Ну, сами знаете, — нехотя стал продолжать Тарас, растирая лицо. — Мы еще кое-какой урожай получили. Хватило бы для себя и для плана… А в других колхозах — труба. Все выгорело к едреной бабушке.
— Ну?.. — Кажется, Игнат уже знал, что скажет дальше сын, и смотрел на него с презрительной колючестью.
— Вот вам и «ну»! — рассердился Тарас и, будто назло отцу, с ожесточением бросил: — Велено больше полкилограмма на трудодень не выдавать! А за то, что мы с Павлом Платоновичем выдали по кило, шкуру с нас сдерут, а из колхоза все зерно под метелку!
Игнат неожиданно зашелся ядовитым смешком, а на лицо его наползла такая мучительная гримаса, что поблекшая чернота глаз сверкнула слезой.
Тарас смотрел на отца с жалостью и тревогой.
— Чего это вы?
— Вспомнил, как речь одну произносил в двадцать девятом, — с трудом вымолвил сквозь смешок Игнат. — Доказывал мужикам, что в колхозе любая засуха будет нипочем.
