— Это не дело, — покачал головой Арсений Никоно-вич. — Вы ставите нас в неловкое положение.
— Да мы ж свои люди! Какая неловкость? — Настя смотрела то на Веру Николаевну, то на Арсения Никоновича с чувством недоумения и легкой обиды.
— Ну, будем садиться за стол, — прервала спор Вера Николаевна и прикрикнула на Арсения: — Иди мой руки!
Направляясь в ванную комнату, Арсений Никонович незаметно подмигнул Юре. Юра понял отца и, спросив у матери: «Где штопор?» — вышел из столовой.
В сверкавшей кафельной белизной ванной комнате Арсений Никонович предусмотрительно пустил воду и зажег газ. А когда зашел, прикрыв за собой дверь, Юра, начал разговор под плеск падающей струи и шум горелки:
— Что тебе известно об отце Маринки?
— Уже прослышал? — Юра с горечью улыбнулся.
— Нам полагается знать все.
— Зачем же тогда спрашиваешь?
— Ты что, маленький?! — Арсений Никонович смотрел на сына со строгим недоумением. — Если подтвердится, что он власовец, о твоей женитьбе на Маринке не может быть и речи!
Лицо Юры покрылось красными пятнами, а губы мелко задрожали.
— Почему? — чуть слышно спросил он у отца. — Чем же Маринка виновата!
— Не прикидывайся дурачком! — У Арсения Никоновича даже глаза побелели от негодования. — Если тебе наплевать на то, что у тебя будет жена — дочь изменника Родины, так мне, работнику партийного аппарата, это небезразлично! Шутка ли: Хворостянко породнился с семьей предателя!
— Отец… Но я же люблю ее…
— Понимаю… Надо взять себя в руки. Хочешь — устрою перевод из Кохановки.
— Что ты! Люди засмеют!
— Будто людям нечем заниматься, кроме твоей персоны.
— Ты не прав, папа… Вот я в Кохановке без году неделю побыл, а что-то начинаю понимать. Неправильно мы живем.
— Интересное открытие. — Арсений Никонович, намыливая руки, бросил на сына саркастический взгляд. — Может, пояснишь?
— Понимаешь, там люди, кажется, меньше всего думают о себе.
— Это мужик-то о себе не думает? — Арсений Никонович весело захохотал.
— Во всяком случае, так мне кажется. Был я на фермах, на току, на свекловичных полях. И знаешь, как там работают? Будто им это одно удовольствие, хотя к вечеру на свекле бабы еле спины разгибают. Везде смех, песни. Даже если ругают бригадира или председателя — тоже с шуточками. На строительной площадке мужики вроде не работают, а игрой заняты. А на меня с недоверием посматривают. Городской, мол.
— Ну, валяй, заслуживай у них доверие. — Вытирая вафельным полотенцем руки, Арсений Никонович смотрел на сына с уничтожающей иронией. — Но их доверие путь в партию и на высокие должности тебе не откроет. За границу ты тоже не ездок со скомканной биографией.
— Старомодный ты какой-то, — со вздохом ответил Юра. — Насколько я понимаю, когда принимают в партию, смотрят человеку в душу, а не в анкету его жены.
— Не все понимаешь. — Арсений Никонович засмеялся тем неприятным смешком, который говорит о презрении к собеседнику или в лучшем случае о полном превосходстве над ним. — А когда подписывают партийные документы, смотрят уже не в душу, а в анкеты.
— Очень жаль, если это так… Но я думаю, что не так. Теперь другие времена.
Арсений Никонович ничего не успел ответить, ибо в ванную комнату заглянула Вера Николаевна.
— Почему вы так долго?! — с напускным неудовольствием прикрикнула она на мужчин. Учуяв неладное, спросила упавшим голосом: — Случилось что-нибудь?
— Ничего не случилось, — пряча глаза, буркнул Арсений Никонович и тут же на ходу сочинил: — Юра просит похлопотать о стройматериалах для Кохановки. А я ему объясняю, что Кохановка ничем не лучше других сел.
— За столом разве не можете поговорить?! — Вера Николаевна опалила обоих колючим взглядом — в отместку за минутный испуг.
— Не надо вообще говорить об этом, — просительно сказал Юра.
— Хорошо. — Арсений Никонович посмотрел на сына понимающими глазами.
Настя держала себя за обедом скованно, на лице ее блуждала потерянная улыбка. Юре казалось — это совсем не та женщина, что верховодила на вечеринке в своем селянском доме. С какой веселой властностью направляла она тогда разговор мужчин, как по-женски уступчиво задиралась в споре с Павлом Ярчуком! Почему сейчас она другая — трогательно-беспомощная, растерянная, даже в чем-то жалкая? Ведь закусок на столе в доме Насти тоже было немало, и не беднее они были. Сервировала разве попроще… Или гложет ее мысль о позорно-трагической судьбе мужа, о которой услышала так поздно и так неожиданно?.. А может, извечная крестьянская застенчивость мешает ей быть здесь самой собой?
