— Никогда еще не щупал своими руками такого богатства! — со сдержанным восхищением скривил он губы в простодушной улыбке, затем, указав многозначительным взглядом на Ивана Никитича, спросил у молчаливого подполковника: — Каков, а?
Подполковник сумрачно усмехнулся и согласно кивнул головой.
«О чем это они?» — удивился Иван Никитич.
— Сколько же там таких гостинцев? — спросил капитан, рассматривая чеканку на торце слитка.
— Вот такая гора. — Иван Никитич показал рукой. — Не считал. Взял два верхних — и к вам.
Карабут поднялся из-за стола, подошел к учителю и дружески положил свои крупные руки на его вислые плечи.
— Что я вам могу сказать, дорогой товарищ Кулида? — сердечно заговорил он, любовно глядя в лицо Ивану Никитичу. — Золото мы немедленно заберем, оформим его документами, как вашу находку, и отправим в Киев. В Винницу уже поздно… Сейчас золото, как никогда… повторяю, как никогда, нужно Родине. А такие люди, как вы, еще больше нужны…
От счастливого смущения учитель не знал, куда деть глаза.
А Карабут между тем продолжал:
— Мы намерены поручить вам очень важное и опасное дело… Очень опасное.
— Не понимаю вас. — Иван Никитич перевел взгляд на подполковника, почему-то полагая, что именно он должен пояснить загадочные слова секретаря райкома.
Но Карабут пояснил сам:
— Сейчас поймете. Все мы, да и не только мы, остаемся в тылу врага для подпольной и партизанской борьбы… Как отнесетесь к тому, если и вас оставим здесь?.. Только не торопитесь с ответом, подумайте.
Иван Никитич раздумывать не стал: согласился. И уже через минуту понял, что обрек себя на испытания куда более тяжелые, чем предполагал. Понял после того, как секретарь райкома позвонил редактору районной газеты.
— Товарищ Маюков? — строго спросил Карабут в трубку. — Ты еще успеешь выпустить один номер? Хорошо. Дай в газете заметку, что учитель Кохановской школы Кулида Иван Никитич решением бюро райкома исключен из партии… Да, да! Все может быть!.. Исключен из партии и привлекается к суду за распространение пораженческих настроений.
Будто морозный ветер ворвался в сердце Ивана Никитича. Он сидел на стуле, вытирал платком вспотевшее бледное лицо и горячечным, непонимающим взглядом смотрел на секретаря райкома.
— Так надо, дорогой друг, — грустно улыбнулся ему Антон Карабут, положив телефонную трубку.
Уже больше двух месяцев, как страшный вал войны прокатился через Кохановку, а людям еще чудились предсмертные стоны умирающих солдат, надсадный рев танковых моторов, исступленный грохот, сотрясающий все живое и мертвое, — будто чадное небо, не выдержав тяжести самолетов, бомб и снарядов, стало падать на землю, с лютостью исторгая громы и молнии.
Село медленно приходило в себя из беспамятства, как тяжело контуженный человек.
В один из таких дней — мутно-удушливых от безвременья и напряженного ожидания: «Что же будет дальше?» — Кузьма Лунатик решился ехать в лес по дрова, рассудив, что на носу зима, а хату надо чем-то отапливать, независимо от того, какая будет в районе власть. Он поймал в поле одичалую колхозную лошаденку, запряг ее ночью в телегу и, перекрестившись на образа, выехал за село.
Лес в мертвенно-бледном сиянии месяца казался устрашающим и таинственным. Но Кузьма нашел в себе силы одолеть робость, вспомнив, что ему не угрожает полесовщик и, следовательно, ни перед каким законом он не в ответе.
Удивляясь людям, которые в такое время сидят, как кроты, по хатам сложа руки, он облюбовал на опушке не очень толстую — чтоб одолеть топором — березу и начал ее рубить. Но вдруг увидел, что рядом наплыла на прогалину и замерла человеческая тень. Сердце Кузьмы будто окунулось в ледяную купель. Выронив топор, он резко обернулся, подавив вскрик… Перед Кузьмой стояли три бородатых призрака в красноармейской форме.
— Кто такой? — спросил один призрак, выразительно шевельнув на груди автоматом.
— Свой я, свой… кохановский, — залепетал Кузьма.
— Фамилия?
— Грицай Кузьма Иванович… По-уличному — Лунатик. Тут меня всякая собака знает. — Кузьма постепенно приходил в себя: он разглядел на пилотках бородачей звездочки.
— Колхозник?
— Так точно, колхозник, товарищи командиры.
— Какая семья у вас?
— Я, старуха да сын в Красной Армии.
Бородачи опустили автоматы, переглянулись. И опять вопрос:
— Сможете взять в дом двух раненых женщин? И отвечать за их безопасность?
— Что ж, если надо… У нас некоторые даже раненых красноармейцев ховают.
Один бородач шагнул в глубину леса и приглушенным голосом позвал:
— Товарищ Генералов!
«Генерал?» — удивился Кузьма и с этой минуты почувствовал себя причастным к какому-то серьезному, возвышающему его над всеми сельчанами делу.
Подошел еще один военный с таким же заросшим лицом и накинутой на плечи плащ-палаткой.
— Я слышал разговор, — сказал он густым, вполне генеральским, по мнению Кузьмы, басом и подал ему руку. — Выручайте, товарищ Грицай. Мы пробиваемся на восток, а жена и дочь мои ранены. Им нужны покой и медикаменты.
— Все сделаю, не сумлевайтесь…
Так пополнилась семья Кузьмы Лунатика.
