И здесь нашлись сочувствующие. Пара молодцеватых мужичков произвела некие робкие, весьма неуверенные движения, как-то нелепо взмахнула руками и даже что-то вроде бы выкрикнула. Что за слова были ими произнесены, я не разобрал, но шевеление губ заметил отчётливо.
— Ель-цин!!! Ель-цин!!! Ель-цин!!! — подняв в воздух кулак, заскандировал я. — Москвичи, единым фронтом встанем на защиту демократии! Или вам свобода не дорога?
В отдалении, заметил я, из стоявшего на тротуаре «уазика» выскочили два офицера (я не уверен, не разбираюсь в этом, но, по-моему, они были офицерами) и побежали ко мне.
— Смотрите! Смотрите! — закричал я людям. — Вот так осуществляется у нас террор!
Подбежавшие военные достаточно ласково и учтиво схватили меня за локти и повели к своему «уазу».
— Прощай, человечество! — продолжал я кричать. — Передайте Ельцину, что я погиб за свободу.
Затолкав меня внутрь автомобиля, где за рулём восседал лопоухий солдат, военные дали знак, и «уазик» тронулся. Я погрузился в фантазии о пытках и мученической смерти в гэбистских застенках. Такая перспектива казалась мне в ту минуту замечательной.
Ехали мы недолго. Оставив позади несколько перекрёстков, славная машина Ульяновского автозавода остановилась, а один из офицеров открыл дверь и позволил мне, сидевшему между ними двумя, выбраться наружу.
— Иди отсюда, понял! — твёрдо, но незлобно произнёс он. — И больше не попадайся.
Фыркнув, автомобиль тронулся с места.
Я был чрезвычайно разочарован. Такая развязка меня не устраивала. Растревоженное кровяное зелье бурлило в жилах и непреклонно требовало сатисфакции. Ну хоть бы избили, что ли, негодовал я на покинувших меня военных, хоть бы отпинали слегонца кирзовыми сапогами, чтобы душенька обрела успокоение и не просилась так трепетно наружу из бренного и усталого тела. Нет, надо что-то делать! Надо искать скопления народа, надо разжигать рознь, надо призывать к себе великий и исцеляющий Хаос, чтобы он, словно Сатана, тысячелетиями жаждавший шанса вырваться из Преисподней на поверхность Земли, мог окутать этот мир своей непреложной истиной.
— Тогда вы, слепцы, поймёте, — заорал я в небо, — что жизнь совсем не такая, какой вы её себе вообразили!
И, не в силах сдерживать бурление в груди, я сорвался с места и помчался вдоль дороги к группе серых высотных зданий, что маячили в отдалении. Восторг, вот то словесное воплощение моему тогдашнему состоянию, восторг! Дома, машины, лица людей — всё сливалось в дрожащее искажённое мельтешение, небо сияло синевой, терпкий и упругий воздух ласково окутывал мышцы, посвистывая в ушах, ум был чист, светел, ясен — я нёсся, не чувствуя под ногами земли, мне было хорошо, о, как же мне было хорошо!
— Вставайте, люди русские! — кричал я.
Люди шарахались в стороны, а я хохотал над их трусливой реакцией и чувствовал себя — да что чувствовал, просто был им — повелителем времени, пространства и самой запредельности.
— Слышите ли вы колокол тревоги? — взывал я к их отсутствующему внутреннему слуху. — Это набат! Это призыв к действию! Сметём и унизим реальность! Восторжествуем над ней!
Торжество над реальностью — да, вот к чему я стремился с самого рождения. К полному и абсолютному торжеству: восшествия на трон истины, умерщвления сомнений и противоречий, уничтожения линий, начертанных не мной, не моими руками и желаниями. Пусть реальность будет крива, искажена и уродлива, но она должна быть моей, она должна подчиняться моей воле, она — она, а не я — должна быть производной от моей сущности. И в эту пару минут искромётного и сладостного бега я знал, я видел, что так оно и есть: что мир этот сотворён мной — вот прямо сейчас, прямо из ничего, что я забавляюсь с ним, что я его создатель и разрушитель, что я держу его на вытянутых ладонях, словно хрустальную сферу, и вот-вот готов выпустить из рук, чтобы он шмякнулся о холодный и кочковатый бетон, разлетевшись миллиардом мельчайших осколков во всю бесконечность.
По обочинам улиц тем временем мне встречалось всё больше народа, а вскоре я и вовсе увидел массивную, бурлящую толпу, окружившую группу людей, каким-то образом возвышавшихся над ней. Подбежав ближе, я понял, что эти взирающие сверху вниз люди стояли на броневике. Седовласый мужик в центре держал в руках бумажку и что-то кричал в толпу. Мне пришлось перейти на шаг, а вскоре, уткнувшись в плотно сомкнутые спины, и вовсе остановиться.
— Кто это? — спросил я у стоящего рядом парня.
Тот взглянул на меня, как на сумасшедшего.
— Как кто? Ельцин, конечно!
А-а, Ельцин, сообразил я. Ну да, в такой день он должен был возникнуть на моём пути.
Президент России, судя по всему, уже закруглялся со своей речугой. По крайней мере, запустив в напряжённое пространство ещё несколько слов, он замолчал и под бурные аплодисменты и восторженные выкрики спрятал листочки с текстом в карман.
— Слава Ельцину! — крикнул я. — Спаси нас, отец родной!
