Нельзя сказать, чтобы и на этот раз они были все заодно. При случае они покусывали друг друга. И все же на собрании - и это его главное достижение - со всей очевидностью выяснилось, что в дружном и сплоченном коллективе я человек сквалыжный, бунтарь-одиночка, возмутитель спокойствия. Коллектив ценен, между прочим, еще и тем, что память у него тоже коллективная. Чего один не упомнит, то сохранит другой. На собрании вспомнили все детали моей биографии, все изгибы недостойного моего поведения: не вовремя взносы в профсоюз уплатил, не помогал Илье Спиридонычу вселяться в новую квартиру, с Танечкой-Манечкой-Любочкой однажды не поздоровался. А Надежда Кимовна, оказывается, персональный список обид составила: и когда невежливо ответил, и когда танцевать не пригласил и она весь вечер просидела в углу одна...
Меня разоблачили и заклеймили, а я все-таки не подал заявления об уходе. Уж очень не хотелось Самого радовать.
Через день вызвали меня к директору института. Выслушал он меня внимательно, сочувствие в глазах засветилось.
- Потерпите полгодика, Борис Петрович, - говорит. - У нас перемены назревают.
Полгода вроде бы и немного. Выплакался я ему в жилетку, решил временно смириться, ждать.
А ждать оказалось невмоготу. Кишка тонка. Как говорили римляне, "не так страшен рык льва, как вой гиен и шакалов".
Все это меня очень раздражает... Чувствую себя отвратительно, и стало казаться, что вокруг меня не лица человеческие, а морды звериные, головы змеиные, лики птичьи...
Стал я примечать, из-за чего люди враждуют и дружат, стал отыскивать внутренние, глубинные, самые тайные, интимные, можно сказать, причины, тошно мне показалось, не хотелось жить.
"Жернова заработали" - перемалывали зерна мыслей моих в муку, из которой испечь ничего нельзя - горька очень, желчью отравлена.
Потерял я сознание на улице, а очнулся уже в больнице.
Там я познакомился с доктором Барновским. Круглолицый такой, очкастый, похож на филина. Оказалось, что болезнь застарелая, та самая, что в детстве вызывала головокружения и тошноты. Я надеялся, что она прошла, а болезнь только затаилась до поры до времени, как взрывчатое устройство с часовым механизмом. На консилиуме врачи развели руками. Только тогда пригласили доктора Барновского и разрешили ему применить какие-то "его методы", я полагаю - крайние меры.
- На что жалуетесь? - спросил он меня при первом знакомстве.
- На людей, - отвечаю. - Опостылели, осточертели мне все люди. - И смеюсь, знаю, что сейчас он скажет: "От этого не лечим".
А он сощурился, головой покачал так серьезно, участливо:
- Расскажите, чем это вызвано, голубчик.
- Причины общеизвестные, - отвечаю. - Чем старше становимся, тем лучше людей узнаем.
Я нарочно вопрос заостряю, чтобы доктор этот прилипчивый отстал.
Но от него не так просто отделаться. Да и отделываться не хочется. Видно, научился располагать к себе.
Глаза у него грустные, всезнающие. От зрачков жилки кровяные расходятся. Веки припухшие. Видно, устает здорово. А веет он него спокойствием, уютом, доброжелательностью.
И как-то само собой получилось, что рассказал я ему обо всем, что со мной приключилось.
Он долго думал над моими словами, тихонько покачивался на стуле у моей постели. Потом говорит:
- Дело не только в неприятностях на работе, Борис Петрович. Переутомились вы от непомерного потока информации, когда материал для диссертации собирали. Захлебнулись вы в нем. Отдышаться вам надо на песочке, отдохнуть от информации и от носителей информации...
- Мечтаю об этом, доктор. Да где от людей скроешься, - говорю.
Наклонился он ко мне, голову набок склонил, снизу вверх в лицо заглядывает:
- А если мы вам остров выделим?
Не поверил я ему.
- Целый остров? - спрашиваю. - В море? Без людей? Такие, как миллионеры покупают?
- Целый остров, - отвечает. - Будете в некотором роде управителем острова.
- А почему "в некотором роде"?
- Видите ли, оставить в бездействии ваш мозг и нервные центры позвоночника нельзя. Болезнь усугубится. Поэтому мы подключим ваш мозг с помощью антенны к вычислительной машине, управляющей островом-маяком. Таким образом, мозг будет под постоянной нагрузкой. И в то же время он будет отдыхать - нагрузка-то небольшая, ничтожная, можно сказать, нагрузка для человеческого мозга. Никаких новых идей от него не потребуется, просто - отвечать на запросы судов, выдавать метеосводки, справки о фарватере. В общем, побудете островом. Островом в открытом море...
Его глаза загляделись куда-то далеко-далеко...
- Человек-остров - красиво звучит, - сказал я. - Пожалуй, это понятие не лишено смысла. Большего, чем тот, что заключен в каждом из двух слов порознь.
Он опустил мне руку на плечо, и она была как живой теплый мост через пропасть, отделяющую меня от других людей. Я думал в ту минуту: "Разве и раньше я не был островом? Дрейфующим островом. Островом среди островов и льдин. Мы мешали друг другу, потому что острова должны дрейфовать в некотором отдалении один от другого..."
- Значит, мы поняли друг друга?
